Старлинг Хаус
Шрифт:
Сезоны Кентукки — это не столько время года, сколько предупреждение; к середине мая становится жарко и влажно настолько, что волосы начинают виться, и в Старлинг Хаусе остаются нетронутыми только две комнаты.
Одна из них — чердак с круглым окном. Однажды я начала подниматься по узким ступенькам с ведром и метлой, а Артур открыл дверь с выражением такой глубокой душевной тревоги, что я закатила глаза и оставила его возиться в том гнезде, которое он называет спальней, а вторая — подвал.
Или, по крайней мере, я думаю, что это подвал — то, что ждет под люком в кладовке, жутким, с большим замком и резными символами. Я не поднимала ковер с того первого дня, когда нашла
Элизабет Бейн, кажется, каким-то образом догадывается о его существовании.
В доме есть подвал или подпол?
В ответ я пожимаю плечами.
Затем наступает напряженное молчание на несколько часов: Пожалуйста, выясни, есть ли в доме подвал или подпол.
Я даю ей немного повариться, прежде чем написать в ответ: Извини, я очень боюсь пауков. Я добавляю эмодзи, проливающий одну слезинку, потому что если она собирается шантажировать меня, чтобы я продала человека, который втихую удваивает все свои рецепты для меня, я заставлю ее пожалеть об этом.
Бейн отвечает чередой раздраженных сообщений, которые я игнорирую. Она упоминает карстовую топографию и георадар, а также прикладывает несколько размытых аэрофотоснимков земли Старлингов.84 Я выключаю звонок.
В следующий раз, когда я проверяю телефон, там оказывается фотография средней школы округа Муленберг. Странный ракурс, снято за футбольным полем, где трибуны выходят на море кормовой кукурузы. В этом нет ничего примечательного, если не считать того, что я знаю: именно здесь Джаспер каждый день обедает — и она тоже.
Я долго смотрю на фотографию, ощущая холод в середине себя.
На следующий день я откидываю ковер в кладовке внизу и посылаю ей фотографию люка. Она в восторге. Где именно он находится? Он заперт? Ты знаешь, где ключ? И затем, неизбежно: Не могла бы ты его найти?
Меня не удивляет эта просьба — вы же не станете накачивать человека наркотиками и угрожать его единственному члену семьи, если все, что вам от него нужно, — это милая беседа и пара вложений в электронное письмо, — но меня немного удивляет, насколько сильно я не хочу этого делать. Я оттягиваю время, сколько могу, отступая и виляя, отправляя в ответ несносно длинные списки всех мест, где я искала ключ и не нашла его. Она призывает меня стараться изо всех сил, и я присылаю в ответ еще более длинные списки со сносками. Она предполагает, что, возможно, я смогу взломать замок, деликатно упоминая о своих школьных дисциплинарных отчетах; я отвечаю, что была дерьмовым подростком, который умел открывать дешевые двери кредитной картой, а не грабителем старинных банков.
В конце концов я получаю сообщение, в котором мне очень просто предписывается открыть дверь в подвал к пятнице. В нем нет угроз или грозных предупреждений, но я снова прокручиваю страницу вверх и смотрю на фотографию средней школы, пока холодок не распространяется от моей груди по спине, как будто она прижата к каменной стене.
Наследующий день я жду, пока не услышу шаги Артура на лестнице. Угрюмый скрежет кофейника, скрип петель, хлюпанье ботинок по мокрой земле. Тогда я откладываю кисточку, подбиваю крышку банки торцом отвертки и поднимаюсь в чердачную комнату.
Кажется, что идти туда придется очень долго: лестница тянется бесконечно вверх, удваиваясь сама на себя большее количество раз, чем это логично, и
я делаю дюжину ложных поворотов на третьем этаже. На пятый раз, когда я оказываюсь в библиотеке, я тяжело вздыхаю и говорю, ни к кому конкретно не обращаясь:— Ты ведешь себя как настоящий мудак.
Когда я оборачиваюсь, узкая лестница уже позади. Я провожу пальцами по обоям в знак молчаливой благодарности.
В комнате Артура не так уж и грязно. Здесь светло, чисто и жарко, половицы пекутся в щедром майском свете. Под окном стоит письменный стол, а под карнизом — кровать, одеяло аккуратно заправлено вокруг матраса, потому что, конечно же, он каждое утро застилает постель. Я подумываю о том, чтобы помять его простыни, но от этой мысли мне вдруг становится потно и неспокойно, и в любом случае чертовка сворачивается калачиком посреди его кровати и смотрит на меня одноглазым взглядом. Я высовываю язык и смотрю в другую сторону.
На стене у изголовья кровати на тяжелом кронштейне висит меч. Он не похож ни на игрушку, ни на бутафорию Ren faire85. Лезвие покрыто ржавчиной, на нем есть сколы и зазубрины, но острие заточено до невидимости, как острие змеиного зуба. От эфеса к острию идут символы, инкрустированные мягким серебром, и я с ледяной уверенностью понимаю, что у Элизабет Бейн случится припадок, если я пришлю ей его фотографию. Вместо этого я поворачиваюсь к столу.
Поверхность на редкость аккуратная, все ручки лежат пером вниз в кофейной чашке, все книги сложены в стопки и снабжены липкими пометками. В верхнем ящике — множество длинных игл и баночек с чернилами, несколько бумажных полотенец, окрашенных в водянисто-красный цвет. Мне уже должно было прийти в голову, что ближайший тату-салон находится в И-тауне. Что он должен сидеть здесь с высоко засученными рукавами и волосами, свисающими на глаза, и снова и снова втыкать иглу в кожу.
Я слишком резко закрываю ящик, чувствуя раздражение и перегрев.
Следующий ящик полон карандашных стружек и маленьких огрызков угля. Третий ящик пуст, если не считать кольца с ключами. На кольце всего два ключа, оба старые и витиеватые.
В тот момент, когда мои пальцы касаются железа, позади меня раздается глухой стук. Я вздрагиваю — но это всего лишь веснушчатая черная птица у окна. Она квохчет над стеклом, словно обиженная тем, что весь дом находится так высоко в воздухе, а затем исчезает. Я остаюсь с сердцем, бьющимся о ребра, и очень широко раскрытыми глазами.
Каждый дюйм стены вокруг окна заслонен бумагой и кляксами, как будто целый художественный музей втиснули на чердачную стену. Сначала я думаю, что это, должно быть, ранние наброски иллюстраций к Подземелью, и мой желудок делает тошнотворное сальто — но нет. Элеонора Старлинг работала в жестокой черно-белой гамме, ее линии, словно зубы, вгрызались в страницу, а эти рисунки — сплошь нежные серые тона и мягкие тени. Звери, преследующие нас на страницах, тоже есть, но они неуловимо изменились. Звери Артура обладают жуткой элегантностью, страшной красотой, которой никогда не было у Элеоноры. Они мягко ступают по тихим лесам и пустым полям, иногда заслоняемые графитовыми узлами бриара и жимолости.
Это хорошие рисунки — настолько хорошие, что я почти слышу шум ветра в ветвях, чувствую, как суглинок отдается под моими ботинками, — но перспектива странная, наклонена вниз, а не прямо. Проходит минута, прежде чем я понимаю, что именно так выглядит мир из окон Старлинг Хауса.
Я вдруг вспоминаю себя прежнюю: одиноко идущую по окружной дороге в красном фартуке из Tractor Supply, смотрю в это освещенное янтарем окно и тоскую по дому, которого у меня никогда не было. Теперь я знаю, что Артур сидел по ту сторону стекла, такой же одинокий, и мечтал о мире за окном.