Чтение онлайн

Теперь я знаю, что делать. Я встаю с кровати и кладу Джасперу в руку ингалятор, пока он еще не совсем проснулся. Я считаю: два нажатия, пять вдохов, еще два нажатия. Джаспер ничего не говорит, но его глаза неотрывно следят за моими.

Я высыпаю две ложечки растворимого кофе в кружку Waffle House и разогреваю ее в микроволновке на высокой мощности, затем добавляю все четыре пакетика горячего шоколада. Google говорит, что кофеин помогает, но Джаспер не выносит его вкуса.

Он пьет его. Мы ждем. Каждые пять минут или около того я щелкаю пальцами, и он позволяет мне проверить, не посинели ли ногти на его руках.

В конце концов, свист становится плоским, падает вниз по шкале, пока снова не становится просто воздухом, который

то входит, то выходит.

— Я в порядке. — Голос Джаспера все еще немного напряжен, но он ненавидит, когда я его балую.

Я возвращаюсь в постель и притворяюсь, что сплю, прислушиваясь, пока его дыхание не становится глубоким. Я думаю о баннере на сайте Стоунвудской Академии: чистый голубой цвет неба, здоровая зелень лужайки. Я держу его в голове, как обещание, как карту к настоящему Идену, пока цвета не перенасытятся в моей голове, став нереальными.

Я не думаю о призрачных историях или тайнах убийства, о грехах или скворцах, потому что все это не имеет значения. Я возвращаюсь в Старлинг Хаус, потому что должна.

Ради Джаспера.

Эти слова удобны, знакомы, являются простым ответом на все вопросы, которые я когда-либо себе задавала. Но впервые они звучат немного заученно, немного тонко, как будто какая-то теневая часть меня не верит им. Она улыбается и шепчет мне на ухо: Лгунья.

На второе утро я появляюсь еще раньше, мои запястья затекли от тяжести пакетов с покупками, плечи в синяках от ручек метлы и швабры. Я стучу больше раз, чем это необходимо, достаточно громко, чтобы скворцы закричали. Бев их ненавидит, потому что они едят ее хурму и звучат как dial-up интернет36, но мне они всегда нравились. Время от времени ты видишь их в сумерках, поднимающихся и опускающихся в этих грандиозных, извилистых узорах над ямами и болотами, которые оставил после себя Большой Джек, и думаешь, что если будешь смотреть на них достаточно долго, то сможешь понять их смысл, прочитать то, что они пишут на небе, но так и не понимаешь.

Я подпрыгиваю, когда Артур открывает дверь. На этот раз он не говорит, а лишь смотрит на меня с мрачной покорностью. Вдоль его челюсти тянется линия свежих струпьев37, под глазами синеватые впадины, как будто он спит еще меньше, чем все остальные в Идене.

Я медлю на пороге, размышляя, не скатиться ли мне набок в страну снов, засасываемую странными течениями этого странного дома, пока Артур не вздыхает мне вслед. Я подавляю сильное желание высунуть перед ним язык. Вместо этого я передаю ему самые тяжелые пакеты с покупками и марширую мимо него на кухню. Потребовалось неловкое количество поворотов и перевертываний, прежде чем я нашла ее, Артур шел за мной, как насмешливая тень, пластиковые пакеты бились о его колени.

Он ставит пакеты на плиту и почти с ужасом смотрит на бутылки с отбеливателем, бурой и нефирменным Windex. Большую часть я украл из кладовки Бев — вторую двадцатку Артур считает чаевыми за грубость, — но швабру и метлу я купил совсем новыми в Dollar General, а также Ale-838 и шоколадку на обед.

Артур удаляется наверх, чтобы заняться своими дневными делами, которые, как я полагаю, включают в себя гроб, наполненный могильной грязью, а я снова принимаюсь за работу над гостиной. Она выглядит лучше, чем я помнила, все еще обшарпанная, но приближается к пригодной для жилья. Остаток дня я провожу, оттирая грязь с плинтусов и натирая пол масляным мылом, и если в Старлинг Хаусе и есть что-то, что преследует меня, то оно не мешает мне спокойно работать. Я возвращаюсь домой больной и гордый, с еще одним конвертом в заднем кармане. Тем же вечером я отправляю в Стоунвуд второй платеж.

Остаток недели проходит в том же духе. В четверг я наполняю три мусорных мешка простынями, изгрызенными

мышами, и гнездами грязнуль, волоча их за собой по длинной дороге. В пятницу я замачиваю десять комплектов пожелтевших занавесок в воде с отбеливателем и вешаю их сушиться на спинки стульев в столовой, так что создается впечатление, будто семья привидений пришла на ужин. В субботу — я не спрашивала, работаю ли я по выходным, но мне нужны деньги, а Артур, похоже, не знает, какой сегодня день недели, — я обшариваю кладовку и нахожу люк, плохо спрятанный под ковром.

Ручка утоплена в пол, на ней висит карикатурно большой замок, а на дереве вырезаны какие-то символы. Это похоже на подсказку в видеоигре — огромная светящаяся стрелка приглашает меня подойти ближе, копнуть глубже, узнать больше. Я снова расстилаю ковер и оставляю кладовку наполовину убранной. Весь тот день я напеваю себе под нос о снах, громе и горящих домах.

В воскресенье я поднимаюсь на третий этаж в поисках стремянки и оказываюсь в комнате с высоким потолком, заставленной креслами, полками и книгами, которых здесь больше, чем в публичной библиотеке.

Это такое место, о существовании которого я не подозревал за пределами съемочных площадок, — с муллионными окнами39, дубовыми панелями и кожаными переплетами. Я вижу фольклор и мифологию, сборники сказок и детских стишков, романы ужасов, книги по истории и толстые латинские словари, половина страниц которых изъедена. Мой желудок скручивает от тоски, обиды и желания.

Я беру книгу с полки, даже не останавливаясь, чтобы прочитать название.

Это очень старое издание Ovid40, написанное тем ужасным стихом, где все рифмуется, а «over» пишется «o'er». Книга открывается на странице с заголовком «Дом Сна», за которым следует длинный отрывок о дремлющем боге в пещере. Слово «Лете» подчеркнуто большее количество раз, чем кажется разумным, а страница так глубоко изрезана, что немного порвана. На полях рядом с ним кто-то написал список латинских названий: Ахерон, Стикс, Кокитос, Флегетон, Лете, а затем: шестая река41?

И я знаю, хотя и не понимаю, как это возможно — разве что по строгим очертаниям надписи или черным чернилам, — что эту записку написала Э. Старлинг.

Позади меня раздается горловой звук. Я подпрыгиваю так сильно, что роняю книгу.

Артур Старлинг наблюдает за мной, как злодей Бонд, из тени кресла с мягкой спинкой. Вокруг него навалены десятки книг, испещренных липкими заметками, и стопка аккуратных папок с ярлыками. Ца-ме-ца и Перл Старлинг, 1906–1929 гг. Улисс Старлинг, 1930–1943 гг. Эцуко Старлинг, 1943–1955.42

Артур держит на колене толстый желтый блокнот. Его левый мизинец серебристо-серый от графита, а рукава закатаны до локтя. Его запястья выглядят сильнее, чем я ожидала бы от человека, чье основное хобби — скрываться и хмуриться, — кости обтянуты жилистыми мышцами и покрыты шрамами.

— О, привет! — Я вновь прижимаю к себе Ovid и невинно машу ему рукой. — Что это у тебя?

Его лицо искажается.

— Ничего.

Я наклоняю голову, чтобы лучше разглядеть страницу. В верхней части есть пометки, в основном подсчеты и даты, но нижняя половина страницы замазана штриховкой и графитом.

— Отсюда выглядит неплохо. Это платан перед домом?

Он переворачивает блокнот и хмурится.

— Это татуировки? — Из-под манжет его рубашки проступают темные чернильные линии, переплетаясь с неровными линиями шрамов. Я не могу разобрать никаких изображений, но их формы напоминают мне резьбу на входной двери: глаза и открытые ладони, кресты и спирали.

Артур закатывает рукава и застегивает их на все пуговицы.

— Я плачу тебе за конкретную цель, Мисс Опал. — Его голос холоден. — Разве ты не должна что-то убирать?