СССР-2061. Том 9
Шрифт:
Операция, для которой понадобилась хирургическая точность, прошла успешно, и мы получили новую плату. Теперь нужно было слегка изменить программу компьютера, руководящего бурильной установкой, чтобы он не ругался на поломку микросхемы и смог функционировать.
Перепрограммирование удалось закончить только в конце девятого дня. Молли все это время занимался оставшимися роботами. Он вручную задавал каждому определенный спектр работ.
Согласно распорядку судна снова наступало время для сна, но до отлета оставались сутки, так что мы продолжали трудиться.
Белов и Нойверт, все-таки не слишком сведущие в вопросах программирования, чтобы лишний раз не мешать нам, прилегли, но попросили немедленно разбудить их, если будут какие-нибудь новости.
Мы согласились
Спустя минуту после того, как за ним закрылась бесшумная дверь, на панели зажегся яркий зеленый огонек. «Проверка успешно завершена». Я подпрыгнул от радости. Невероятно, но план Джеймса сработал! Больше буровая установка не сигнализировала о поломке. Задумка Джеймса оказалась правильной!
Все еще не веря своим глазам, я не смог удержаться, чтобы не ответить утвердительно на вопрос: выполнить ли запланированное задание. Раздался непродолжительный писк, потом щелчок, и, судя по картинке и надписям на экране, началось бурение под направление, то есть первый этап создания скважины – бурение с последующим закреплением ее ствола. На экранчике, расположенном передо мной, светилась надпись «Игорь Мезенцев. Первоначальный запуск бура».
Я тут же надавил кнопку внутренней связи на корабле, чтобы разбудить капитана и его помощника, но в это же мгновение вернулся Молли, и я не успел ничего объявить. Он сразу же увидел, что мне удалось запустить бур. В первую секунду на его лице промелькнула радость, но она тут же сменилась разочарованием. Я понял: он огорчен тем, что я не подождал его.
Надписи на экране гласили, что процесс бурения запущен в 19:22 29 марта 2061 года инженером Игорем Мезенцевым. Получалось так, что я, воспользовавшись его придумкой, присвоил себе ее результаты. И теперь формально мое имя должно было значиться в протоколах, как имя возможного первооткрывателя жизни за пределами Земли.
Моя давняя мечта осуществилась, но в тот момент я не испытал особой радости.
Все это весьма спорно: кто первооткрыватель, а кто нет. Разве не ученые-биологи, получив через несколько лет результаты анализа проб воды, обнаружат (или не обнаружат) в ней наличие организмов? Разве не за ними последнее слово? А как быть с организаторами нашей экспедиции, с проектировщиками, со строителями, со всеми остальными специалистами – они разве тоже не причастны к результатам? Кто из перечисленных людей сделал больше для того, чтобы ответить на поставленные вопросы: возможна ли организация колоний на Каллисто и Ганимеде, есть ли жизнь на Европе?
Джеймс Молли трудился так же, как и все мы, он подарил нашей экспедиции спасительную идею, он участвовал в выборе места для посадки «Миноса» и «Радаманта» и прекрасно знал, где, как и куда копать. Он выбирал место, и ему по праву принадлежала честь запускать бур. Кто мне теперь поверит, что я не специально сделал так, чтобы именно моя фамилия попала во все новости и электронные газеты? Мне стыдно перед Джеймсом.
Мы вернулись обратно на «Зевс» – там была большая шумиха, все прыгали и веселились, хвалили и чествовали нас (но в основном меня). Это тяготило. Приходили поздравления с Земли и Марса, отовсюду. Нам воздавали почести, у нас брали интервью. Мне позвонила даже милая Света, бывшая моя девушка, с которой я расстался два года тому назад ради того, чтобы оказаться на Европе. Она искренне радовалась моему успеху.
Еще на борту «Юрия Гагарина» я трижды извинился перед Джеймсом и честно признался, что даже не думал о том, что так получится. Я обещал, что когда мы прилетим обратно, я скажу всем, что настоящим первооткрывателем является он, Джеймс Молли, но Джеймс лишь понуро качал головой или грустно отшучивался. Он думал, что я обманываю его: никому ничего я говорить не собираюсь.
Однако я сдержал свое обещание.
Как только отгремели первые фанфары и меня немного оставили в покое, я постарался встретиться с начальником орбитальной станции «Зевс». Его звали Мацуи. Он был японец по национальности и пользовался таким большим уважением за свои усилия при ее создании, что ни у кого не возникало сомнений в справедливости именно его назначения на должность начальника. Да, первоначальная идея и первые чертежи «Зевса» были выполнены советским инженером Николаем Кошелевым, строили станцию в основном советские специалисты, но Мацуи так быстро и настолько плодотворно включился в это международное космическое строительство, что со временем смог вывести его на новые высоты. Кошелева, конечно же, не забыли, но Мацуи значительно обогатил проект Николая, творчески развил и дополнил его. Он обладал непререкаемым авторитетом.На церемонии нашего награждения, когда нам вручали памятные подарки, он произнес торжественную речь, подчеркнув, что наступает эра новых открытый и нам всем посчастливилось увидеть ее своими глазами. На церемонии у меня, естественно, не было никакой возможности объяснить всем собравшимся свою позицию; со всех сторон неслись потоки восторженных слов: вы такой молодец, вы первооткрыватель внеземной жизни, ваше имя останется в истории. Практически все говорили с непревзойденной уверенностью, будто не будет нескольких лет бурения, будто микроорганизмы уже найдены в европейской воде. Почти никто не сомневался в успехе. На все похвальбы я упорно отвечал: как же остальные участники экспедиции?
Конечно, кто-то пытался сместить акцент, напоминая, что не Европой единой жива была наша космическая одиссея, были еще два других спутника, там ведь также достигнуты выдающиеся результаты. В этот момент все, естественно, делали взмах руками: а ведь точно, как же мы могли забыть, есть же еще Каллисто и Ганимед!
Но большинство вспоминало только про бурение. Заострение внимания на нем было мне в тягость. Я, как мог, сопротивлялся потокам восторженных отзывов в мой адрес, утверждал, что Джеймс Молли сделал больше, чем я, Белов и Нойверт тоже отдали все свои силы. Но ко мне никто особо не прислушивался, все думали, что я говорю это из вежливости. Начальник научного отдела станции Джузеппе Тиала, заметив в моих словах чуть больше вежливого самоотречения, чем надо, улучив удобный момент, шепнул мне на ухо:
— Ладно, не перегибайте с этим палку.
Так или иначе, я отправился на встречу к Мацуи, в надежде поговорить с ним наедине. Он принял меня без промедления. Должно быть, он полагал, что я хочу поблагодарить его за помощь.
Когда после короткого предисловия он услышал от меня, что я отказываюсь от того, что это я починил бур, его лицо вытянулось и даже побелело, что до этой секунды представлялось мне невозможным. Он переспросил меня, что я имею в виду. Я повторил слово в слово. Не понимая, со своей стороны, что за бред я несу, Мацуи через несколько реплик буквально взорвался.
— Мезенцев, вы идиот?! Или это первоапрельская шутка? Кстати, было уже третье апреля: близился день космонавтики.
— Нет, это не шутка, — ответил я, — Молли придумал, как запустить бур, а не я.
— Но ведь есть записи.
— Они не дают правильного представления о том, что случилось.
— Господи, и что же вы предлагаете? Объявить, что аппаратура ошиблась? Это же смешно!
— Нет. Надо просто сказать, что бур запустил я, но это формальность – формальность! — а все необходимое для запуска сделал Джеймс! Не я, не Григорий, не Мартин. Он!
— А вы все это время ничего не делали, так что ли?
— Какая разница, что я делал?!
— Что произошло между вами и Молли?! — ошеломленно спросил Мацуи – Он надавил на вас? — и добавил, закатывая глаза, — Нонсенс! Первооткрыватель отказывается от открытия! Я распалился.
— Я еще ничего не открыл! Скажите, прошу вас, скажите всем, что все сделал Молли! Мацуи схватился за голову.
— Не понимаю. Не могу понять… Вы точно уверены, что хотите отказаться от того, что сделали? Я ответил, не раздумывая: