Чтение онлайн

Если вы думаете, что после попыток членовредительства мы с Ленкой никогда в жизни не разговаривали, — так нет. Остальной отпуск прошел хорошо. Она больше не пыталась делать из меня мамочку, я никуда не окунала ее лицом, она не метала ножи. Но больше мы в отпуск вместе не ездили никогда.

Мы сидели в беседке и играли. Сначала в преферанс, потом на гитаре. Нет, конечно, на гитаре играли не все, а только один представитель

нашей замечательной компании. А вот пели все, потому что, хоть вокруг было и темно, хоть глаз коли, время еще позволяло.

А мы — это я, Ленка и замечательная компания студентов из Тулы.

Вечер пах магнолией и сортиром, дорога, идущая вдоль дома, была второстепенной, поэтому ни один даже самый замухрыжистый фонарь на ней не горел. Конечно, у каждого домовладельца висел осветительный прибор на воротах, но экономика должна быть экономной.

Круг света от лампочки, висящей посреди потолка беседки, охватывал метра два территории в диаметре, а потом проигрывал в борьбе с настоящей южной ночью. Поэтому и цикады вели себя совершенно разнузданно.

Беседка, в которой мы тусовались, стояла почти прямо на «Аллее любви» и в непосредственной близости от сортиров МЖ и ЖМ. Ну, тех, которые без защелок. И идти в них совершенно не хотелось.

В то же время арбуз, съеденный после ужина, уже давал о себе знать.

Ну, мы же порядочные, поэтому по очереди, озвучив свои намерения, взяв с собой коробок спичек, отправлялись отдавать долг.

А в компании нас, напомню, десять человек. А посещение сортира со спичками, с открывающейся дверью, да еще и дышать там надо было через раз, как и во всех южных толчках, — дело небыстрое. Не тридцать секунд.

Поэтому те, чья очередь оказалась не первой, не второй и даже не третьей, — потихонечку начинали нервничать.

Тут одна из тульских девчонок говорит:

— Все, больше не могу. Пойду исполнять этюд «Выхожу одна я на дорогу».

И пошла на дорогу, под деревце грецкого ореха, которыми та дорога была обсажена с двух сторон.

Мы ее отговаривали — нехорошо, мол, да и вообще — люди еще вовсю шастают, кто-то с дискотеки, кто-то на кораблике катался, кто-то просто по набережной гулял — теперь возвращаются.

А она нам:

— Да я тихонечко, никто и не заметит.

И пошла.

Ну, мы думаем, правда никто не заметит. А облегченное журчание мы сейчас заглушим какой-нибудь элегической песенкой хором.

И запели: «В полях под снегом и дождем, мой бедный друг, мой бе-едный друг…»

И тут раздается дикий вопль. Не скажу, что девичий, плавно переходящий в женский, но типа того. Тут все хозяева на улице как кинулись свои фонари над калитками включать.

Дорога осветилась, как Невский проспект в праздничном убранстве.

Из каждого дома на крик выбежало по 10–15 человек, создав приличествующую случаю толпу.

Под прелестным ореховым деревцем стояла наша подруга с безумными глазами и в спущенных штанах. Слава богу, была не в шортах, а в сарафане.

А у ее ног даже с более безумными глазами сидел крупный такой, кормленый еж.

Он настолько обалдел от попыток сначала его раздавить, потом утопить и еще и контрольно оглушить, что с места двинуться уже не мог.

Вот так славно мы там время проводили, а ведь почти забыли о самом главном — об обратных билетах! Помните, как мы из Геленджика уезжали, и маменька моя проявила чудеса смекалки? Она и тут проявила. Но не до конца.

Итак. Когда отправлялись мы с Ленкой на юг, билеты туда у нас были, а вот перспектива пол-отпуска толкаться в очередях за обратными висела над нами дамокловым мечом. Потому что, несмотря на идущие годы, ситуация с билетами с юга домой не изменилась совершенно. И настроение портилось уже загодя. Карма тоже.

— Фигня, — сказала Людмила Ивановна, — я дам тебе с собой справочку, что ты являешься сотрудником в/ч. А уж по этой справочке билеты брать — одно удовольствие. Идешь в воинскую кассу, демонстрируешь документ и паспорт — и вуаля! Билет на нужное число у тебя в руках!

Время в сборах прошло незаметно. В день отъезда маменька хлопнула себя по лбу:

— Галюшка, а справочку-то! — И унеслась куда-то в комнату.

Обратно она появилась с торжествующим лицом и с конвертом.

— Я тебе в конверт ее сложила. А еще туда же сунула новое лезвие бритвы — сейчас уже не успеваем, а когда приедешь, ты на справочке мои инициалы подрежешь, а свои впишешь! Да не тяни с походом в кассу, а то ведь и в воинских билеты могут разобрать.

Надо заметить, Людмила Ивановна обладает каллиграфическим почерком, а уж как она пишет любыми шрифтами — это любой компьютер обзавидуется. А умение срезать лезвием, изогнув его лодочкой, с ватмана что угодно она передала мне по наследству, и я тоже делаю это виртуозно.

— Да, мамуля, конечно! — сказала я, бросила конверт в чемодан, и мы благополучно отбыли на черноморское побережье.

А потом мне было не до того, я думала, что успею; прошла уже почти неделя на югах, а я так и не удосужилась заняться вопросом обратной дороги. Не думайте чего, это не так страшно, раньше мы на юг ездили на 28–30 дней, поэтому неделя — еще не предел.

И вот, сплю это я ночью, никого не трогаю, а тут меня хозяйка непроснувшаяся в халате за плечо теребит:

— Тебе телеграмма. Срочная. Иди, получай.

Я с перепугу чуть с лестницы не упала. Добегаю до почтальона, расписываюсь, он мне протягивает запечатанный бланк. Там всего несколько слов: «Позвоню в пять утра, будь на переговорном пункте. Мама».

И все. И никаких больше подробностей. Я аж похолодела вся. Смотрю на часы — времени три. До пяти еще целых два часа. Которые я и провела у переговорного пункта, долетев туда за десять минут.

Что я за эти два часа передумала — это черт знает что я передумала. Началось, конечно, с печальной кончины всех родственников, потом пошли тюрьмы, застенки, болезни, преступления и тому подобное далее.

И вот пять часов.

— Ленинград, кабина номер три! — разносится по залу.

Врываюсь в кабину, хватаю трубку. В трубке маменька. Ни тебе «здрасьте», ни тебе «как дела?». А сразу так с места в карьер:

— Ты за билетами ходила?

Я прям смутилась. Думаю, чего это маменька проверяет — схожу я, схожу за билетами, куда денусь.