Спроси свою совесть
Шрифт:
«Уехать бы куда-нибудь! — неожиданно подумалось ему. — Да подальше!»
Он остановился и, поколебавшись, свернул в сторону вокзала. У пригородных касс внимательно изучил расписание. Ближайший поезд отправлялся через двадцать минут. Решение пришло само: уехать на ближайшую станцию. Впрочем, ему было всё равно на какую, но просто чтобы не тратить на билет лишних денег. Там до вечера переждать, а потом вернуться снова с пригородным. Уж там-то его искать не догадаются!
Он взял билет, взобрался в вагон, выбрал свободное купе и забился в угол. Народу в вагоне было мало, и Женька был рад этому. Но перед самым отправлением поезда вагон стал заполняться. Первой в купе, занятое Женькой, села женщина лет сорока пяти. Она
Женщина, пришедшая первой, осмотрелась в поисках собеседника, и обратилась к Женьке:
— Ты что, сынок, печальный такой сидишь, в уголок забился?
Ответа не последовало, но она не успокоилась:
— Или горе какое у тебя приключилось? Так ты его в душе-то не таи, с людьми поделись. Горе одного человека-то завсегда сломит. А люди, глядишь, и помогут.
Женька опять промолчал. Женщина сочувственно вздохнула:
— Ну не говори, коли не хочешь.
— А ты, мать, в город ездила? — спросил её железнодорожник.
— В город, милый, в город, вон гостинцев родственникам купила, — кивнула головой на сумки словоохотливая женщина.
— По делам? Или на базар?
— И по делу. И вот по магазинам.
— А по какому делу-то? — железнодорожник, видимо, был тоже общительным человеком и не прочь был побеседовать в дороге.
— Сын у меня тут, на стройке работает, — охотно откликнулась женщина, устраиваясь поудобнее. — Работал он у нас в колхозе механизатором. Да произошла с ним однажды беда. Аккурат на праздник это было, на петров день, позапрошлым летом. Выпили они с ребятами в честь праздника-то, да, видно, мало показалось. Вот они и решили в магазине, в соседнем селе, ещё водки взять. Да вишь ты, народ-то нынче какой, пешком-то пять вёрст им далеко показалось. Вот они вдвоём, мой да сосед наш, Митрий Самохин, на тракторе и маханули. А спьяну в канаву залетели и перевернулись. Ладно, не задавили никого. Ну всё равно судили, по три года им дали.
— Это что же как помногу? — спросил железнодорожник. — Ведь жертв не было?
— Трактор-то был не его, а чужой. Ну ещё и хулиганство им приписали. Всего на три года и набежало.
«Три года! — ужаснулся про себя Женька Курочкин. — За такой пустяк — три года! А ведь не ограбил он никого, не убил. Сколько же им дадут?»
— Полтора года он в колонии отсидел, — продолжала рассказывать женщина. — А как половина сроку, значит, исполнилось, перевели его тогда в город, на стройку. Вот уж второй месяц он там работает, бульдозеристом. Ну! Совсем другое дело, не как в колонии. И зарабатывает, самому хватает и нам даже помогает.
Она ещё что-то говорила под мерный стук колёс, но Женька уже её не слушал. Забившись в угол, он, как молитву, твердил про себя:
— Господи, только бы обошлось!.. Больше никогда, никогда в жизни, ни за что на свете!
Голос рассказывающей женщины начал его раздражать.
«Тоже мне, мать! — зло подумал он. — Сыну три года дали, а она радуется!»
Он поднялся и вышел в тамбур покурить. Поезд уже начал притормаживать на подходе к станции, когда дверь распахнулась и в тамбур вошли два милиционера. Они мельком, но довольно внимательно посмотрели на него. Женька похолодел и внутренне съёжился. Но они открыли трёхгранным ключом дверь на переходную площадку и прошли в соседний вагон.
Женька с трудом перевёл дух.
— Дурак я, дурак! — мысленно выругал он себя. — Эдак я скоро от телеграфного столба шарахаться буду! Это ведь железнодорожная милиция. А за мной, если что, городская приедет.
Поезд остановился, и Женька сошёл на деревянную площадку, заменявшую здесь перрон. Вокзала как такового не было,
так, небольшой деревянный домишко с двумя комнатами: одна для дежурного, в другой стояли для пассажиров два деревянных дивана с высокими спинками, на которых четко выделялись три буквы — МПС, значение которых разгадывалось просто: министерство путей сообщения. В стене из соседней комнаты прорублено окошечко — касса.День, проведённый Женькой Курочкиным на этой станции, показался ему одним из самых длинных в году. Весь станционный посёлок состоял из нескольких десятков домов, расположенных на трёх улицах, которые Женька обошёл за полчаса. Вернулся на станцию, постоял на перроне, провожая глазами проносящиеся мимо поезда. Они здесь не останавливались, но к каждому выходил из станционного здания дежурный с белым кружком и стоял до тех пор, пока мимо него не промелькнет хвостовой вагон. Затем дежурный уходил в свою комнату, и снова станция погружалась в тишину.
— И как тут люди живут! — удивлялся Женька. — Да здесь с тоски подохнуть можно!
Он ещё раз обошёл посёлок. Потом пообедал в местной столовой. И хотя суп был довольно-таки наваристый, да и котлеты настоящие, мясные, не то что городские — наполовину из хлеба — обед ему не понравился. Может быть, потому, что в зале — низкой тёмной комнате с тремя столиками, с маленькими окнами и крикливой пышной поварихой, бывшей одновременно и буфетчицей — было неуютно, а, может быть, просто потому, что не было аппетита.
С трудом дождался он возвращения пригородного поезда. И к дому от вокзала шёл ускоренным шагом. Только у самой двери остановился. А потом решительно, словно в холодную воду, шагнул вперёд. Но дома всё было в порядке, никто за ним не приходил, никто его не спрашивал.
На следующий день Женька решил выбрать станцию покрупнее, хотя и подальше. Но всё оказалось похожим: так же томительно тянулось время, так же сыпал с неба мокрый снег пополам с дождём, и даже в столовой, казалось, был тот же самый суп и те же котлеты с тёмной сладковатой картошкой. Пожалуй, только тревога при возвращении домой была не такой острой, как накануне.
Поразмыслив, Женька решил на третий день никуда не ездить. Он бродил по улицам своего города, заходя иногда в такие уголки, о которых раньше даже и не подозревал. Так на одной из табличек он прочитал название улицы «Красивая» и покачал головой, удивляясь оптимистической выдумке человека, давшего улице такое имя, потому что ничего особенно красивого, кроме самого названия, на этой улице не было.
И ещё одной новой стороной открылся перед Курочкиным родной город. Куда он ни забредал в своих странствиях, в какой конец города ни уходил, везде он натыкался на строительные площадки. В одном случае это были ещё только котлованы, в другом — едва поднявшиеся над землёй стены нового здания, в третьем — уже построенные дома, смотрящие на людей иногда ещё пустыми, а иногда уже застеклёнными глазницами окон. И повсюду, как указательные знаки, гордо вскинутые стрелы подъёмных кранов.
Город рос и вширь и ввысь. Почти все новые здания были четырёх-пятиэтажные, а в самом конце главной улицы величаво поднялись девятиэтажные дома и словно всматривались сверху в открывающуюся перед ними перспективу города.
Может быть, в другое время это строительство восхитило или просто удивило бы Женьку, но теперь он полностью был поглощён своими переживаниями, и его сознание только бесстрастно фиксировало происходящие перемены.
Так в бесцельных скитаниях по городу провёл Женька Курочкин ещё два дня. И наконец каникулы кончились! Наступило первое апреля. Никогда ещё раньше Женька не был так рад этому дню. Ему казалось, что как только он придёт в школу, окажется среди своих старых школьных товарищей, всё снова придёт в норму, встанет на свои места, забудутся горести и тревоги, и он снова станет прежним Женькой Курочкиным, весёлым, остроумным и беззаботным.