Чтение онлайн

После выступления Марлоу ведет его в столовую, где заботливые обитатели дома уже накрыли на стол. Скатерти и салфетки ярких расцветок подчеркивают безыскусную простоту стен. В камине, несмотря на жару за окном, весело потрескивает огонь. Человек десять гостей занимают места за столом, и Марлоу усаживает Алексиса рядом с собой. Похоже, люди хорошо знакомы друг с другом. Человек, который встретил их, местный житель по имени Самюэль, подает всем аперитив, затем приносит дымящиеся кастрюли. Вся еда приготовлена дома, овощи выросли на своем огороде, даже мясо с собственного скотного двора. Пекло на улице сменилось ливнем, старые балки скрипят под напором шквалистого ветра. За столом завязывается непринужденная беседа. Марлоу слушает Алексиса так, как никогда не слушал его отец, уважительно интересуется его мнением, и молодой человек, краснея, делится им со всеми присутствующими. Профессор подает ему бокал вина. Алексис, который не сделал ни глотка спиртного в компании однокурсников или соседей, воздает должное этому жидкому теплу, которое растекается по телу. Все поздравляют его. Как же тут хорошо,

как приятно тянет дымком, как весело поют капли воды, падающие на старую черепичную крышу…

После кофе Марлоу отводит Алексиса в сторонку и вкрадчиво просит не рассказывать в университетском городке о сегодняшнем приглашении на эту ферму. Некоторые студенты могут позавидовать, некоторые преподаватели могут не понять. Разумеется, без проблем, Алексис никому не проболтается.

Марлоу указывает молодому человеку на винтовую лестницу, которая ведет в комнатку в мансарде, и говорит, что он может там переночевать. Алексис идет по двору, выпитое вино дает о себе знать, у него кружится голова. Он чувствует себя частью мира, его душа открыта, его сердце на своем месте. Он раскладывает в комнатке спальный мешок, ложится и слушает, как ночной ветер те лестит в кронах деревьев. Алексис засыпает, ничего) не читая, его мысли теряются в лесу.

Ночью к нему приходила Жюльет. Контуры могилы размывались в сумеречной синеве. Жюльет примостилась у его ног, сидела и слушала звуки этого отдыхающего мира. Все было почти как прежде. Алексис не сразу угадал Жюльет, она была более туманной, чем Ноэми: возможно, только детство по-настоящему способно проникать сквозь камни. Вокруг было так безмолвно, так неподвижно. Надгробия сосредоточенно дожидались наступления нового дня. Было пустынно, если не считать мертвецов и ухающей совы.

Было двадцать первое июня, самый длинный день в году, когда солнце выше всего поднимается на небосклоне. Алексис, когда еще был жив, мог определить точное положение небесного светила в каждое мгновение этого дня, мог наизусть называть широты, которые освещаются солнцем в эту короткую ночь. Раньше каждый год по окончании экзаменов они с Жюльет ждали двадцать первого июня, чтобы вытянуться в траве друг рядом с другом под звездами. На этом небесном атласе Алексис показывал ей созвездия и говорил, как они называются. Тела Алексиса и Жюльет, полностью отдавшиеся земному притяжению, отпускали заботы напряженного учебного года, а тем временем солнцестояние дарило обещание вечного лета. Но теперь, когда Алексис перебрался в белую бесконечность молчания, мир звучал так пустотело.

Знала ли Жюльет, что однажды Алексис совершит самоубийство? В детстве она не обращала внимания на то, что он полон ветра, заброшенный на гребень жизни, точно кузнечик. Это был Алексис, и точка; Жюльет не задавалась подобными вопросами. И только став старше, она поняла: он не совсем такой, как другие.

Им четыре года. Им пять лет. Их руки ощупывают кору деревьев. Их голые ноги исследуют лес. Смотри, Жюльет. Она опускает глаза, присаживается на корточки. Детство дрожит в траве, они вместе дышат, вместе задерживают дыхание. Бабочка машет крыльями, садится Алексису на нос. Жюльет смеется, хлопает в ладоши, и бабочка улетает.

Он всегда предпочитал вечера и одиночество. Когда их семьи, издавна дружившие между собой, отправлялись куда-нибудь летним днем, Алексис хватал Жюльет за руку и тянул ее в сторонку. Она не возражала. Мир рядом с ним тотчас становился во сто крат интереснее. Крадучись, они уходили подальше от шумной компании. Опускались на траву, и Жюльет клала голову Алексиса себе на колени. Она ладонью закрывала ему глаза, как делала ее мать, когда у нее поднималась температура; она трогала его лоб, гладила веки. Пели птицы, кожа Алексиса была мягкой. Позже, лет в десять, Жюльет любила перебирать его волосы, любила ощущение его руки на своем лице. Когда они вдвоем возвращались к остальным, вдоволь нагулявшись по лесу, Алексис снимал очки. Очутившись среди громких звуков расплывчатого мира, он какое-то время терпел окружающее веселье, а затем начинал умолять родителей вернуться домой. Домашние задания, виолончель и даже немытая посуда — все шло в ход, все призывало его поскорее покинуть гомонящее сборище. Наконец Виньо уезжали, и спокойствие вечера снова делало Алексиса похожим на полупрозрачную птицу.

Предчувствовала ли Жюльет, что его жизнь закончится раньше ее собственной? Она понимала, что всегда опасалась, даже боялась этого, пусть и почти неосознанно. Эта догадка сопровождала Жюльет с таких давних времен, что она совершенно сжилась с ней. Просто еще в самом раннем их детстве Алексис никогда полностью не завладевал своей жизнью, словно оставался на самом краешке собственного тела. Жюльет относилась к этому как к смене времен года, как к лунному циклу: дело обстояло вот так, больше и добавить-то нечего. Поначалу эта его отрешенность не сильно бросалась в глаза. Ребенок ускользает. Ребенок прячется под стол. Ребенок убегает в лес, к бабочкам, сжимая пальцами теплую ладошку своей подруги. Ребенок снимает очки и не отвечает ни на чьи вопросы, ребенок грезит, ребенок витает в облаках, ребенок утомляется. Молодой человек должен уметь держать лицо. Должен терпеть пронзительно-яркий свет, пожимать руки, внимательно смотреть в глаза, с прямой спиной сидеть в аудитории на лекциях. А однажды он отправляется на прогулку вдоль реки. Преподаватель объясняет ему дорогу. И река поглощает его. Он не казался тебе подавленным или печальным? — спросила мать Алексиса у Жюльет. Не больше и не меньше, чем обычно, мысленно ответила ей девушка. По ее мнению, дело было не в печали. Уже давно, с тех пор

как она стала достаточно взрослой, чтобы ощутить непохожесть Алексиса на других, Жюльет говорила себе: он родился таким. Но сейчас из темной влажной земли перед нею вырастало глухое чувство вины. Что ей следовало бы сделать? Могла ли она, должна ли она была защитить Алексиса от этого неназываемого нечто, которое непрерывно отнимало его у него самого? Она полагала, что другие знают. А раз все вокруг знают и никто вроде бы не тревожится из-за этого, значит, положение не такое уж и серьезное. Она не подозревала, что, вероятно, никто кроме нее не разделял этой догадки. Неужели Алексис так искусно маскировался, что его родители совершенно не знали, ну, или разве что смутно чувствовали, что он словно бы наполнен россыпью битого стекла? Неужели никто по-настоящему не понял, что вода его глаз, свет его музыки — это и было оно, это и было отражение бутылочных осколков под его кожей, которое бросало ослепительные переливчатые блики вовне? Неужели и сама Жюльет не догадывалась, к какой трагедии все это может привести в итоге? Она опустила голову и вместе с Алексисом погрузилась в сумеречную синеву тишины. Возможно, он нащупал дно реки в тот роковой день, когда безжалостно яркий свет заставил его зажмуриться крепко-крепко. Вот о чем говорила она себе, бездумно кроша комочки земли на его могиле. Вот что она знала о нем. Но как ей объяснить все это матери Алексиса?

Здесь, в самом низу, стояла такая неописуемая тишина. Погребенный Алексис слышал только ее. Должно быть, эта тишина и являлась первопричиной чистоты всего, что находилось под земной корой, — камней, ростков, останков. Разделяться на части, не хранить ничего кроме души, хрупкой, как зимнее солнце. Оставаться под светом. Ему было Двадцать лет, у него не было больше возраста, ему была тысяча лет, возраст разума и возраст льда, возраст вековых деревьев, возраст мертворожденных детей. Беспомощно наблюдая за тем, как тлеет его плоть, он выискивал свои корни за пределами физической оболочки. Он молчал, увязая в осознании расширяющейся бесконечности. Находясь на берегу пустоты, готовился разрешить себе рухнуть в пропасть.

Возможно, не так уж это и страшно. Уйти. Возможно, это так же просто, как жить и дышать. Примерно как заблудиться безлунной ночью или раздеться в разгар зимы. Успокоившаяся душа соприкоснется с земной корой, дрожащая кожа утечет с дождевыми реками. Это будет означать смерть, и вто же время это не будет означать ничего. Всего лишь рассеивающееся желание. Всего лишь бесконечный вздох.

Наступает лето. Последнее лето, но Алексис пока ничего не знает об этом. Два долгих месяца скуки в компании родителей, Жюльет и Ноэми. Семейная поездка в Швейцарию, ощущение огорчительной банальности от любых разговоров и повседневных забот. Все кажется ему пресным, озеро больше не испускает прежнего свечения, виолончель утратила свою притягательность. То, что прежде составляло маленькие каникулярные радости, теперь как будто бы лишено смысла. Время тянется бесконечно, нет ни тени надежды на то, что летом Алексис встретится с Марлоу или снова побывает на той ферме. Ему не терпится снова подойти к учебным корпусам, снова погрузиться в работу. Изрядную часть своего времени он проводит, конспектируя статьи и читая умные книги. Наконец приходит середина сентября. Университетский городок возвращается к привычной бурной жизни. Пешеходные улицы устелены шелестящей листвой платанов. Низкое вечернее солнце бросает на реку сверкающие всполохи. Алексис счастлив снова видеть продуваемые ветрами площади, Лукаса, библиотеку. А главное — он не может дождаться, когда начнется второй курс.

С первой же недели учебы Алексис по приглашению Марлоу опять начинает проводить время на ферме. Он ходит туда все чаще и чаще, ему нравится катить по этому маршруту на своем небольшом «ситроене» яблочно-зеленого оттенка, проезжать поселки и хвойные леса, забираться в самую чащобу. Размытые тени, танцующие на высоких деревьях, наполняют пейзаж мягкостью. Под фоновую музыку или в тишине, с открытыми окнами, минуя километр за километром, он приближается к нетронутой зоне, зеленому пространству в глубине своей души. Он дышит свободнее. В другие дни он проделывает этот путь пешком: он идет, он идет вдоль реки, лес обступает его, помогая отвлечься и не думать ни о чем, кроме дороги и солнечного света.

Прибыв на ферму, Алексис поднимается в отведенную ему мансардную комнату и берется за работу. Он караулит тяжелые шаги профессора на лестнице, надеясь, что тот заглянет к нему. Марлоу всегда появляется словно из ниоткуда. Стучится в дверь и входит, не дожидаясь ответа. Садится в кресло рядом со слуховым окном, и Алексис протягивает ему то, над чем он в данный момент работает. В комнате повисает тишина. Луч света просачивается сквозь стекло, освещая лист бумаги в руке преподавателя.

Иногда профессор очень приветлив, делится с ним чем-то сокровенным, слегка поддразнивает. Иногда он ужасно холоден. Ограничивается тем, что пробегает глазами работу Алексиса, хлопает рукой по колену, провозглашая, что все отлично, и уходит, оставляя после себя смесь запахов можжевельника, шотландского виски и сигар. Молодой человек озадаченно слушает удаляющиеся шаги. Он никогда не понимает, как себя вести. Порой Марлоу берет его за руку, увлеченно рассказывая о какой-нибудь статье, которую сейчас пишет. Алексису несколько неуютно во время этих разговоров глаза в глаза, но он не осмеливается высвободиться из твердой хватки преподавателя. Берут ли профессора за руки обычных студентов, с которыми их связывают чисто академические отношения? Или же он неправильно понимает степень симпатии, которую временами выражает ему Марлоу?