Спи, мой мальчик
Шрифт:
Тонкий голосок начинает рассказывать. Малышка немного испугалась, когда продавщица в цветочном магазине посмотрела на нее с таким недоумением, точно собиралась спросить, что она делает тут одна и не ждет ли ее мама в машине. Но ее мама сейчас идет вдоль воды, потому что она слишком печальна, а ее папа все время работает. Она не сказала об этом продавщице цветов, которая, кстати, так ни о чем и не спросила, а лишь участливо поинтересовалась: «Как твои дела, золотко мое?» После смерти Алексиса взрослые ведут себя с нею как-то слишком уж ласково, она заметила это: они обращаются с ней так, словно она теперь не девочка, а хрупкий предмет вроде фарфоровых куколок, которые стоят на каминной полке в бабулиной гостиной. Она хотела бы посоветоваться с братом о том, не лучше ли ей сказать им всем, чтобы они прекратили так себя вести, но брат уже не может отвечать словами, как раньше, ну что ж, тогда она просто выговорится. Другая проблема — ее подруга Эльза, которая смекнула, что Ноэми то и дело бегает на кладбище, и теперь хочет приходить сюда вместе с ней. Именно поэтому она навещает брата реже, чем прежде, она просит прощения, ей нужно быть осторожной. В то же время, раз уж теперь Эльза все знает, то, если воспитательница спросит, где Ноэми, девочки условились, что Эльза ответит: она ушла в туалет. Пока Ноэми будут искать,
Ноэми встает на траву сбоку от могилы, поднимает руки, выставляет ногу. Она рывком наклоняется вперед, небо опрокидывается, трава приближается к лицу, девочка делает полный переворот, приземляется на ноги, откидывает волосы с лица. Ты видел?
Ей кажется, что Алексис кивает. Эх, вот бы он мог подбросить ее вверх, высоко-высоко, как раньше. Это было так замечательно. Он брал ее под мышки, считал до трех и подкидывал к небу. Он был таким большим. Он был таким красивым, таким сильным. Он даже мог жить без родителей. Он возвращался домой на выходные, она ждала у окна, папа привозил Алексиса с вокзала, или же он сам приезжал на своей маленькой машинке и со своим огромным рюкзаком, набитым книгами из своего университета. Вот каким он был самостоятельным. Но ведь лежать здесь, в могиле, — это совсем не то. Ничего не поделаешь, у Ноэми грустно на сердце; пожалуй, в чем-то взрослые действительно правы, хотя она и пытается быть веселой ради папы и мамы, но что-то в ее голове стало белым и печальным, как те куколки, которые ждут неизвестно чего на каминной полке в бабулиной гостиной.
Мадлен провела день в состоянии пассивного отупения. Темы выступлений на этом семинаре весьма заинтересовали бы ее несколькими неделями раньше; несомненно, они смогли бы увлечь и Алексиса. В последние месяцы своей жизни он говорил исключительно о справедливой торговле, местном производстве, бережливости. Мадлен даже гордилась тем, насколько глубоко он погрузился в эту проблематику (под настойчивым напором сына ей пришлось перейти на тщательнейшую сортировку отходов). Наедине с Пьером они по-доброму посмеивались над Алексисом, над его невинным идеализмом, этой привилегией молодости, прекрасно осознавая, что ставки в общемировой игре действительно высоки. Но, сколько бы она ни рылась в памяти, Мадлен не могла вспомнить, чтобы Алексис обмолвился вот об этой ферме хоть словом. Люди здесь были милыми, атмосфера притягательной. Понемногу собирались гости — всего их оказалось человек тридцать. Некоторые участники были знакомы друг с другом и, казалось, от души радовались новой встрече; стало быть, у таинственного заведения есть свои завсегдатаи. Мадлен спрашивала себя, почему Алексис предпочитал помалкивать о семинарах, но, в конце концов, это был его выбор. Вероятно, здесь он встречался с людьми, рядом с которыми не ощущал себя такой уж выдающейся личностью, как рядом с ровесниками. То, что тут ему могло нравиться, нисколько не удивляло Мадлен. Она осведомилась, будет ли на семинаре Марлоу (его выступление значилось на повестке дня), но ей ответили, что профессору пришлось срочно уехать за границу по исследовательским делам. Мадлен была разочарована: она хотела бы поговорить с ним об Алексисе. Она снова вспомнила тот день странных поминок, больше напоминавших дурную пародию. Марлоу был там вместе со студентами. Перед уходом он приблизился к Мадлен, крепко сжал ей руку и пристально посмотрел в глаза своим лазурно-голубым взглядом, после чего удалился тяжелым шагом. Лукас неумело доигрывал последние аккорды на гитаре, от бликов на речных волнах у Мадлен кружилась голова. Глядя вслед Марлоу, она на мгновение подумала: должно быть, этот человек способен повергать в трепет даже землю. Затем это мгновение прошло.
Когда отзвучал последний доклад, Мадлен отправилась к реке. Дошла до берега, уселась на камень у воды, скрестив ноги, и уставилась на серебристые всполохи потока. Позволила шелесту волн гипнотизировать себя. Блуждала взглядом по плещущейся воде и тщетно пыталась сосредоточиться. Она растерялась. Впервые в жизни она растерялась. Превратилась в пылинку, которую треплет ветер. Она не смогла защитить своего большого мальчика от небытия, она бросила мужа и дочку дома одних, она оставила учеников, стерев их всех со своей внутренней грифельной доски, словно какие-то непристойные строки, накорябанные мелом. Затем, не чувствуя под собой ног, Мадлен шагала и шагала, пока ее не прибило к берегу возле этой фермы, сердце мутило от вопросов без ответа, вся ее материнская душа была натянута как лук и перемешана с пустотой. Эти поиски без компаса понемногу сводили Мадлен с ума. Она снова сосредоточилась на водовороте. Если бы, к примеру, Алексис утонул, если бы он потерялся в воде так, что никто не мог найти его тела, тогда она знала бы, что делать. Она пустилась бы в путь вдоль реки с того места, где заканчивались его следы, переворошила все камни, ощупала каждый квадратный сантиметр береговой линии, заглянула под все коряги и каждое нагромождение плавника, осмотрела каждый островок, каждую заводь, каждую заросль тростника, каждый стебелек кувшинки. Ползала бы на коленях в прибрежной пене, закатав штанины и рукава. Перевернула бы дно реки, опрокинула небо и землю. Не колеблясь и не тревожась, что о ней могут подумать люди, не позволяя никому подвести себя к огню, чтобы согреться, не слушая тех, кто пытается вразумить ее. Она искала бы до тех пор, пока руки не растрескаются, пока ноги не сотрутся в кровь; она выпытала бы у реки правду и забрала своего сына. Да. Если бы он утонул. Но здесь и теперь… Она не могла искать следы его тела. Она искала следы его сердца. Ну почему он решил исчезнуть? Ну куда он мог отправиться, не оставив своим близким на прощание ничего кроме вопросительного знака? По телу Мадлен пробежала дрожь. Волоски на коже вздыбились от свежести воды, которая постепенно тускнела в свете наступающего вечера. Нет, копаться в реке было совершенно незачем. Мадлен копалась в своих воспоминаниях. Поднимала с глубины сеть, полную водорослей, разбитых ракушек, белых рыбьих костей, отвалившихся и никому не нужных чешуек. Копаться было не в чем и незачем. Сегодня Мадлен переночует на ферме, воспользовавшись любезным приглашением, а назавтра продолжит путь.
Алексис крутился и вертелся в бессердечном пространстве, в своем одиноком мире. Одежда присыхала к его тлеющей плоти. Время замирало, пространство терялось в замирающем времени. Смерть была белым кровотечением, заставляющим
Алексиса сомневаться во всем — в аромате цветов, оттенке снега, постоянном небытии, которое начинало затушевывать воспоминания о деревьях, дорогах и неделях, о его собственной реальности, о нити его памяти. Он хотел, чтобы ночная синева обволокла и унесла его, но синева медлила.Что же привело его в эту тесноту? Он снова и снова распускал полотно лет, петля за петлей, но, как ни старался, не мог воскресить в памяти час своей смерти. Последнее воспоминание было жарким и жестоким: жарким — потому что в тот момент знойное майское солнце стояло в самом зените, а жестоким — потому что у Алексиса осталось лишь видение этой жары, настоящей жары, погасшей одновременно с ударами его сердца. А то, что было после этого свинцового дня… Тайна. Мертвая память. Дырявая память. Что же могло произойти потом? Что привело его в эту яму одиночества? Что он сделал, чтобы очутиться здесь… или, наоборот, что забыл сделать?
Здесь, глубоко под землей, он слышал то, чего живые не слышат никогда. Он слышал самые низкие ноты в исполнении барабана. Мир, свободный от высоких нот, состоял из сердцебиения, бега реки, грохота бури, траурных речей. Здесь звуковая реальность утрачивала привычное равновесие, но Алексис полагал, что так и должно быть, когда оказываешься ближе к земному ядру.
Без сомнения, он предпочел бы уйти из жизни скромно, на цыпочках, никого не пугая и не терзая. Не в его стиле было разбивать жизнь близких подобной утратой. Так неужели он сам устроил свою гибель? Ускользнул из жизни в небытие каким-нибудь особенно ясным днем, непреднамеренно, без приготовления, случайно? Или же он спланировал собственную смерть? Увы, Алексис не знал ответов на эти вопросы.
Он ждал в полумраке. Где-то далеко подрагивал рассвет. Путешествие подходит к концу, ну так неужели никто не объяснит ему, к чему была вся эта долгая дорога? Что оставалось от него за пределами тела? Временами он засыпал в этой тишине; разум начинал мерцать.
За окном автомобиля проплывает пейзаж. Тени Деревьев, ветки, вспышки света. Мозг Алексиса лихорадочно работает. У него столько вопросов к Марлоу. Тот сидит слева, одна его рука лежит на Руле, верхние пуговицы рубашки небрежно расстегнуты; профессор спокойно ведет машину. По расчетам Алексиса, ферма находится примерно в пятнадцати километрах от университета. Это недалеко, говорит преподаватель. От студенческого городка туда можно дойти пешком по тропе вдоль реки. Они едут по противоположному берегу, где пролегает автотрасса. Добравшись до моста, который перешагивает через реку в нескольких километрах за фермой, необходимо свернуть на грунтовую, почти не проезжую дорогу. Объясняя маршрут, Марлоу кладет ладонь на руку Алексиса, пальцем чертя на ней путь и по-отечески похлопывая молодого человека по колену. Алексис взял с собой кое-какую одежду, десяток книг и спальный мешок, с которым ездил раньше в лагерь. Его учащенно бьющееся сердце то радуется, то тревожится. Он перечитывает план своего выступления. Будет около пятидесяти гостей. Алексис сомневается в том, что ему удастся хорошо прочитать доклад на публике. Он хотел было отказаться, когда профессор попросил его сделать этот доклад, но не сумел увильнуть от пристального взгляда сквозь очки в серебристой оправе. И вот уже сегодня именитые друзья его преподавателя с любопытством ждут знакомства с чудо-студентом. Ну что ж. Отражения деревьев провожают автомобиль, стремительно мчащийся вперед, и обратного хода уже нет. Алексис делает глубокий вдох, размышляя о том, на что похожа жизнь человека, чьи слова воспринимаются другими людьми всерьез.
Лесная дорога заканчивается, и посреди прогалины появляется некое сооружение. Стало быть, это здесь. Их встречает рослый темнокожий человек. Алексис чувствует, как его сердце начинает колотиться отчаяннее прежнего. Вслед за своими спутниками он входит в большой, добротно отремонтированный старый сарай с высокой балочной крышей. Зал уже полон. Напротив нескольких рядов стульев, расставленных полукругом, возвышается небольшой помост. Алексис проходит вдоль книжных шкафов и занимает место на этом помосте.
Усевшись на краешек стула, он дает себе несколько секунд на то, чтобы мысленно прощупать контуры собственного тела. Именно это ему советовал делать преподаватель виолончели перед любым выступлением. Пятьдесят пар глаз устремлены на Алексиса. Его руки слегка подрагивают, соприкасаясь с тканью брюк, но он держится прямо, напоминает себе, что нужно отвести плечи назад, оглядывает собравшихся, которые ждут, когда он начнет. Алексис отмечает про себя, что робеет не так сильно, как предполагал. Марлоу кратко представляет его, после чего отходит и усаживается на стул в последнем ряду, оставляя Алексиса одного на этом помосте; на столе радом с его заметками стоит бутылка минеральной воды, аудитория безмолвствует в предвкушении его доклада. Алексис делает вдох и бросается в воду. Первые слова прокладывают себе дорожку за пределы его рта. Первая робкая фраза слетает с его губ, дрожащая, но вполне внятная. Это дает Алексису смелости произнести следующую фразу. Он видит, как кто-то в первом ряду одобрительно кивает и улыбается, и этот едва уловимый знак поддержки побуждает его продолжать. Идея цепляется за идею, и вот он уже на самом деле разговаривает со своими слушателями: канва, изложенная на бумаге, начинает оживать, аргументы нанизываются на нить рассказа, точно стеклянные бусины.
Он говорит. Он говорит. Он не занимает чужого места. Это время отдано только ему. Звучат только его слова. Он сплетает теории своего преподавателя и собственные суждения, сравнивает их с теориями других авторов, черпает примеры в повседневной жизни. Кто-то из зрителей смотрит на него не мигая. Кто-то конспектирует. Они слушают. Никто не заставлял их присутствовать при том, что его родители и товарищи нередко называли пустопорожней болтовней. Кто-то сидит зажмурив глаза. Алексис ощущает небывалое удовольствие. Внимание аудитории приковано к нему, он увлекает ее за собой по извилистым тропам, которые проложил его разум, и никто не требует, чтобы он прекратил. Застенчивости, которая обычно сковывает его на публике и делает язык деревянным, как не бывало. Он даже отваживается на пару шуток. По аудитории пробегает смех. Волна, похожая на звон колокольчика. Он их развеселил! Алексис чувствует, что его воспринимают именно так, как ему всегда хотелось, что его мысли и тревоги разделяют. Близкие вечно порицали его за излишнюю серьезность. Он слишком молод, уверяли они, чтобы думать о подобных вещах. А здесь люди кивают, люди улыбаются, люди слышат его. Он услышан. В их внимательных взглядах он обнаруживает ту часть себя, которую с таким трудом старался скрыть. В их глазах он видит себя куда более взрослым и уверенным в себе, чем когда смотрит на свое отражение в зеркале. Возможно, он не так уж и плох. Когда Алексис заканчивает доклад, публика отвечает ему громкими аплодисментами.