Советник президента
Шрифт:
– Ну вам это удалось, - польстила ему Валентина.
– Вы прочли мою книгу?
– Конечно, - соврала Валентина.
– Да бросьте, Валя, не перехвалите… А знаете, что мне больше всего мешало писать?
– Что? – живо спросил один из давнишних сподвижников старого президента, которому соответственно и в отставку выпала доля отправиться одним из первых. В последнее время на его семью удары судьбы сыпались один за другим: сначала один его сын, в задницу пьяный, сбил на Рублевке насмерть какого-то таджика, и из-за того, что происшествие попало в газеты, дело все никак не удавалось замять, а следом и второй сын влип в какие-то темные финансовые махинации и тоже практически был на пороге тюрьмы. В былые-то времена все было бы улажено
– Так что вам мешало? – еще раз повторил он свой вопрос.
– Мешало осознание того, что мы уже вошли в историю, - неторопливо вещал бывший пресс-секретарь.
– Что история уже произошла, она уже в учебниках, а ты, живой свидетель, должен ее еще раз написать.
– Что ж тут затруднительного? – поинтересовалась Валентина.
– Трудно, - продолжал экс-пресс-секретарь, - потому что все акценты уже расставлены, все оценки даны, и если ты по-другому о чем-то или о ком-то напишешь, тебе просто не поверят.
– А может, - сказал бывший главный редактор перестроечной газеты, - как раз общепринятая точка зрения ошибочна, и стоит написать правду, чтоб и в учебниках восторжествовала истина. Надо же мифы ниспровергать, пока они еще не очень глубоко проросли. А даже если и проросли… Мы, вот, например, первыми написали о том, что никакая «Аврора» никуда не стреляла в 1917 году.
– Позвольте, но мне кажется, первым об этом написал еще в шестидесятые годы Кардин в «Новом мире», - со знанием дела поправила самовлюбленного редактора Валентина (когда они с Игнатием жили на метро «Аэропорт», их соседом как раз был Эмиль Кардин, без конца, по поводу и без повода, напоминавший всем о своем мифониспровергательском подвиге).
– Ну, может в шестидесятые он написал, - миролюбиво согласился редактор, - кто ж это помнит, зато в девяностые мы первые об этом сказали… Мифы, они ведь цепкие… Их постоянно приходится развенчивать.
– Да-а, - задумчиво сказал бывший пресс-секретарь, неторопливо раскачиваясь в гамаке, - сейчас ведь много всяких воспоминаний вышло. Особенно модно перемывать косточки нашему поколению демократов. Как-то быстро все забыли, как много мы сделали для страны. По сути, новую страну создали. И такую чушь иногда пишут, иногда глазам не веришь. Вот прочитал в двух книгах про себя, что я гомосексуалист.
Присутствующие вздрогнули.
– Ну разве можно поверить в эту чушь, что я - гомосексуалист?
– воскликнул пресс-секретарь, перестав качаться. Наступила полная тишина. Все потупили взоры. Никто не спешил с заявлениями, что да, действительно, поверить в это никак невозможно.
Бывшему пресс-секретарю стало неловко, и он с надеждой посмотрел на свою жену, которая потупилась вместе со всеми:
– Скажи, Наташа, я гомосексуалист?
– Конечно, нет, - ответила она на этот прямой вопрос, - и никто никогда так не думал, успокойся.
– Ну это ж надо! Гомосексуалист! – приободрившись, начал кипятиться пресс-секретарь, но был прерван Валентиной, которая решила прийти ему на помощь и громко закричала:
– Танюша, а когда же за стол?
Со второго этажа высунулось румяное лицо юбилярши:
– Уже все готово! Идите же! Куда вы все делись? Мы ждем!
Наконец, все расселись за длинным дубовым столом. Подняли первый тост за хозяйку дома. Второй – за сам дом. Третий и четвертый и пятый – по отдельности за членов семьи юбилярши. Ну а дальше понеслось – кто во что горазд. В разных концах стола стали завязываться свои собственные разговоры.
Сидевший неподалеку от Присядкиных экономический советник бывшего президента Сутаров поинтересовался вдруг:
– Скажите, Игнатий, а ваш когда на работу приезжает? Ну во сколько?
–
Наш-то – сова. Работает допоздна, а с утра у него, говорят, на даче спорт, бассейн, то да сё, и на работу попадает самое раннее к половине одиннадцатого, а иногда позже, - Игнатий воспользовался информацией, услышанной в кремлевском буфете.– Ну это вам неслыханно повезло, - ответствовал ему Сутаров, - наш был жаворонок. В восемь утра уже сидел на рабочем месте, и сразу: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» Приходилось приспосабливаться. И вот как бывало обидно: приедешь на службу в дикую рань, с тяжеленной головой, ничего не соображая, а он вдруг у себя в Горках-10 встает не с той ноги и решает не ехать. Все намеченные встречи, весь распорядок дня коту под хвост. Или так еще: звонок с дачи, что решил побюллетенить, все расслабляются - и вдруг через сорок минут он уже у себя в кабинете в Кремле. С ума с ним можно было сойти!
– Это не в том дело, что жаворонок, а в том, что алкаш. Алкаши рано встают, - заметил пресс-секретарь, сохранивший на бывшего шефа обиду. «Какие могут быть обиды, - подумала Валентина, - он после изгнания тут же был отправлен послом в прекрасную европейскую страну, и просидел там лет пять, если не семь. Нам бы с Игнатием такую отставку, я была бы очень даже рада».
– Рано начинал, но рано и заканчивал, - счел необходимым уточнить Сутаров, - у него в пол-первого всегда был назначен обед. За хлебосольный стол приглашались одни и те же лизоблюды. Водочка, коньячок, короче, дым коромыслом. И, как правило, под конец дня его уже вносили в машину горизонтально. Если ты что-то не успел с ним решить до пол-первого, все, или жди следующего дня, или если запой надолго, дожидайся, когда опять осчастливит своим присутствием.
– Да, тяжело с ним бывало иногда, - все согласно закивали.
В разговор неожиданно вступила исполнительница романсов:
– При прежнем президенте была огромная проблема детей по утрам в школу возить. Мы ж живем на Рублевке… «Что делается! А эта пида почему на Рублевке, интересно? Ну и ну!» - удивилась Валентина.
– Надо было быть во Вспольном переулке у двадцатой школы в 8.15 самое позднее, значит бужу несчастного ребенка в 6.40, все рассчитано по минутам, в 7.25 выезжаем, и тут на тебе – президенту приспичивает ехать в город! Все перекрывается на полчаса, а то и больше. Шоссе освобождают полностью – от начала до конца, стоит пустое. Сидим в машине, ждем, пока
он зубы почистит, пока на него ботинки натянут. Сотни, тысячи автомобилей стоят. В каждой второй машине ребенок носом клюет, а Рублевка перекрыта. Потом – упс – в секунду пролетает кортеж, еще через секунду менты растворяются, и тут уж наша гонка начинается, чтоб не опоздать. Я прям как Шумахер стала водить, пока ваш старый пердун был у власти.
– Он такой же наш, как и ваш. Сами выбрали, - ядовито заметил Сутаров.
– Лично я голосовала за Жириновского, - гордо ответила исполнительница романсов. «Как же она сюда попала?» - опять удивилась Валентина, но вслух сказала певице:
– Так ваш ребенок в двадцатой учится? И наша Машка тоже. Ваш в каком классе?
– В пятом.
– А наша заканчивает в этом году.
На этом тема была исчерпана. Валентине просто важно было, чтоб все услышали, что ее Машка учится в самой блатной московской школе.
Поставила в известность, и ладно.
– Зато теперь – красота! – кто-то из присутствующих все-таки решил продолжить разговор о Рублевке, - нынешний действительно поспать любит, раньше десяти никогда не выезжает. Те, кто знают, все успевают проскочить раньше. К тому же он едет из Новоогарева… это где в Усово поворот с гаишной будкой, знаете… все-таки ровно в два раза ближе к городу, чем Горки-10, откуда старик выдвигался. Так что и перекрывают не все Рублево-Успенское шоссе, а только половину. Вот только светофоров наставили глупых, якобы чтобы прореживать поток, в результате путь для всех, кроме президента, удлинился по времени ровно вдвое. Тоже глупость.