Соль земли
Шрифт:
Станислав чувствовал это и стоял на коленях, боясь шевельнуться и бормоча молитву.
«Что же мне делать с ним? Отпустить? Он может убить меня. Да и разве можно такого гада держать в тайге? Он будет пакостить на каждом шагу», — лихорадочно думала Ульяна, продолжая стоять с ружьём, взятым на изготовку.
— Эй ты, грешная душа, выходи на тропу. Пойдёшь впереди, поведём тебя с Находкой на пасеку. Если вздумаешь убежать, пуля догонит. Вставай! — Ульяна попятилась на несколько шагов в бурьян. — Находка! Иди за ним вслед. Чуть с тропы свернёт — грызи его без пощады!
Собака угрожающе зарычала, закрутилась возле Станислава, сердито
— Ну иди! Чего ждёшь? — бросила Ульяна.
— Ружьё у меня осталось и тужурка, — с трудом выговорил Станислав.
— Ишь ты, чего захотел! Никуда не денется твоё ружьё и тужурка, шагай! — прикрикнула Ульяна.
Станислав пошёл. Ступив раза два, оглянулся. Собака шла от него в двух шагах. Ульяна — самое большое в десяти. Ружьё она несла на руках. Ствол был направлен прямо ему в затылок.
Когда выбрались на тропу, Станислав, чуть замедлив шаг, начал умолять отпустить его.
— Половину всех драгоценностей отдам! Буду вечно поить-кормить тебя! Всё, что захочешь, сделаю для тебя! Рабом твоим стану! — говорил он.
— Ну-ка, замолчи! — повелительно сказала Ульяна. — Да перестань говорить мерзости и руки закинь назад, чтоб я видела их! И не вздумай сбежать! Я и второй ствол перезарядила. Одной пули для тебя будет мало, вторую дошлю! И не смей оглядываться!
Станислав замолчал, опустил плечи, закинул руки за спину. Неподалёку от пасеки Станислав попытался ещё раз уговорить Ульяну:
— Поимей сердце, Ульяна Михайловна! Ну за что вы меня так жестоко наказываете? Да, я оказался грубым с вами, но я уже понял и пережил своё недостойное поведение. Зачем же казнить и без того несчастного человека?!
Станислав громко всхлипнул, широкие плечи его затряслись.
— Я тебя, кажется, починю всё-таки, Станислав! Нет моих сил больше слушать твои изуверские речи! — выходя из себя, закричала Ульяна.
«Скорей бы дойти до пасеки! И почему её так долго нету? О, батюшки, каким невыносимо тяжёлым стало ружьё!» — думала Ульяна, с каждым шагом, чувствуя, что усталость овладевает всеми её членами и вот-вот свалит с ног.
Наконец пахнуло дымком. Этот лёгкий, чуть уловимый среди аромата трав горьковатый запашок обрадовал и обеспокоил её. «А вдруг случится, что на пасеке никого нету? Что я с ним буду делать? Неужели в Мареевку вести? Сбежит ещё… Сделаю так: посажу в избушку пасечника и подопру дверь бревном», — решила Ульяна.
Через несколько минут сквозь ветви деревьев показались строения пасеки. Пройдя ещё несколько шагов, Ульяна увидела под навесом, возле таганка, Платона Золотарёва и отца. Старые таёжники давненько уже заслышали, что кто-то идёт на пасеку со стороны тайги. Они насторожились, приготовились. Увидев на тропе Станислава с закинутыми за спину руками и Ульяну с ружьём наперевес, Платон и Лисицын встали, с нетерпением ожидая их приближения.
— Тятюшка! — обрадованно воскликнула Ульяна. — Ты посмотри на этого изверга! Ты знаешь, кто он? Урод капитализма! Он вовсе не воин Советской Армии, а сын купца Тихомирова. Пробрался сюда отцовские драгоценности на усадьбе староверов искать!
Ульяна возбуждённо говорила всё это на ходу. Она подвела Станислава к навесу, тяжело опуская ружьё, сказала:
— Посторожите его.
Но бывалые партизаны и без неё знали, что делать. Они взялись за ружья, пропустив Станислава к самому костру.
— Он меня замуж, тятя, за себя сговаривал. Богатством своим завлекал, а когда я отказалась, бросился
на меня… Если б не Находка, погубил бы совсем… Насильник он — вот кто! Тёмная у него душа!.. — И Ульяна заплакала горькими слёзами.Платон и Лисицын насупились, крепче сжали ружья. Разве нужно было им, людям, прожившим на земле многие-многие годы, повидавшим на своём веку всякие виды, испившим из чаши житейской и горького и сладкого, объяснять, что значили эти слёзы девушки? И без объяснений они хорошо поняли, какое ужасное душевное потрясение пережила Ульяна и какая невыразимая крепость таилась в душе её, чтоб исполнить всё, что она исполнила.
Ненавидящими глазами глядя на Станислава, Лисицын обнял дочь, поцеловал её в русую головку со сбившимся платочком и тихо, больше сам для себя, сказал:
— А мы-то, старые глухари, видать, совсем негодные стали! Сидим у моря, ждём погоды… А ты почему сел? Кто тебе позволил сесть? — повернулся Лисицын к Станиславу.
Тот покорно встал.
— За Улю с тебя, грязный человечишка, будет спрос особый, а теперь слушай, что я тебе скажу: зря ты ищешь отцовские драгоценности, ничего не найдёшь, хоть сто лет копать будешь. И знаешь почему? Советская власть эти ценности конфисковала много лет тому назад. Ни тобой, ни твоим отцом не наживались они. Народное это достояние! Твой дед и отец не щадили нашего брата, охотника-промысловика, сосали кровь из трудовых людей, как пауки. Тебе известно это?.. Слушай, Платон, в каком году мы тихомировские сундуки с золотом-серебром нашли? Что-то я запамятовал, — обратился Лисицын к Золотарёву.
— В тот год, Миша, когда наш колхоз организовался, — в тридцать первом, по весне. Помнишь, ты принял бригадирство в охотничьей бригаде, и мы пошли с тобой участки нарезать по левобережью Таёжной?
— Правда, Платоша, в тридцать первом! — Лисицын снова повернулся к Станиславу. — Вот сколько этому делу лет! А ты, чурбан осиновый, копать вздумал! Ты бы лучше полезным делом занимался, мирную жизнь людям помогал настраивать.
— Два сундука было. Один большой, другой поменьше. Оба под замками, железом окованные, — вспоминал Платон.
— Не первый раз, видать, награбленное добро в земле хоронили. Думали: не узнается! А от народа не скроешь ничего, хоть к чёрту на рога запрячь. Об этих сундуках слух давно шёл. Ещё в гражданскую войну, когда в партизанах сражались, мы искать их пробовали, да не до этого было. И долежали они до своего срока. Испросили мы, охотники, у властей разрешение и нашли! Благодарствие нам тогда из самого центра по телеграфу отбили. Ясно тебе или не ясно? — в упор взглянув на Станислава, спросил Лисицын.
— Ясно, товарищ Лисицын, — обливаясь потом и бледнея от всего услышанного, еле слышно произнёс Станислав.
— Ну, насчёт товарища ты не торопись. Я тебе такой же товарищ, как орёл сове, — возмутился Лисицын. — Орёл всё старается в ясное небо взмыть, чтоб видели его и человек, и зверь, и птица, а сова норовит в чащобу забиться. Когда потёмки наступят, она тут как тут. По птичьим гнёздам шарится зверьков уснувших давит… У тебя замашки точь-в-точь совиные. А только и на сову бывает проруха: заклёвывают её малые птички, соберутся артелью и давай клевать. Да как клюют-то, смотреть страшно! Только перья летят. И каждая птаха всё ей в голову метит, чтоб было разбойнице-сове почувствительнее. Давай-ка, господин сова, садись вот сюда, а потом, поведём тебя в Мареевку, будешь ответ перед Советской властью держать.