Чтение онлайн

Марина, усмехаясь снисходительно, поворачивается к подруге.

— Силен, а?

— Да уж, — смеется Эльвира.

Вася принимает их слова за похвалу и мгновенно подхватывает:

— Ага, я сильный, Я тыщу дров сразу приношу. Мама говорит: «Помощник ты мне во всем, Вася». Я и за картошкой под пол лазаю. Там холодно, тенето, пауки, а я не боюсь. Они пугливые — так и разбегаются… Я вырасту — милиционером буду. Мне форму дадут и пистолет.

Эльвире почему-то и сладко, и больно слушать упоенное вранье Васи, а самое-то главное — совестно, точно она с подругой смеется над чем-то столь наивным и святым, что благоговеть перед этим надо, а не смеяться.

— Ладно, — говорит она Марине,

прерывая розыгрыш, и встает со стула. — Хватит. Да и мне пора. В консультацию надо на прием.

— Хорошо, Вася, — кивает воспитательница, — иди, играй. Помоги девочкам собрать игрушки — скоро обед.

Вася послушно, с достоинством идет в уголок, где играют девочки. Марина тоже встает со стула.

— Великий враль. Один такой на весь сад.

— Забавный.

— И ведь не споткнется. Смотрит тебе в глаза и врет.

— Может, сочинителем будет?

— Кто знает. Климат в семье неважный. Куда это все в нем повернется… Сейчас он сам себя выдает, логики у него нет.

Марина идет проводить подругу, приносит ей шубку, которая висела в служебном шкафу. Эльвира одевает шубку, застегивает и неприязненно косится в зеркало.

— Господи, какая я бесформенная. Уж опростаться скорей бы… Вот, пуговицы переставила, а все равно тесно. Хоть снимай совсем…

На лестничной площадке они решают вечером пойти вместе в кино на восьмичасовой сеанс и прощаются.

Вернувшись в комнату, где прямой, в упор, солнечный свет сменился белым, рассеянным, матовым, с легкой синевой по нижнему краю оконных рам, Марина Аркадьевна застает одну из девочек в слезах. Это та самая девочка, с которой Вася дружит и которую защищает от всех, кроме самого себя. Под глазом у нее кровоточит свежая царапина. Вася стоит в двух шагах от нее и смотрит на воспитательницу. У той лицо делается мраморно-строгим, губы нехорошо поджимаются.

— Вася, покажи руки.

Он не показывает. Марина Аркадьевна сама подходит к нему, берет за запястья. Так и есть, черные обводинки наросли по краям ногтей мальчика.

— Опять отрастил? Неужто мне следить за твоими руками? Идем-ка…

Она ведет Васю к своему столику, садится, достает кошелечек с маникюрным набором, а из него — маленькие ножницы с тонкими, изогнутыми лезвиями. Она по самую мякоть обрезает черные упругие серпики. Васе и неприятно, и больно, но он терпит, глядит исподлобья на беспощадные холеные ножницы и молчит. Марина Аркадьевна знает: он будет молчать, даже если она отстригнет ему палец, такой характер.

Но вот с обрезкой ногтей покончено. Марина Аркадьевна убирает ножницы в кошелек, а кошелек в свою сумку и укоризненно качает головой.

— На словах — ты заступник, а сам девочку обидел. Девочек нельзя обижать. Подумай об этом в углу, до обеда.

Вася покорно и надменно направляется в угол возле шкафа с игрушками и, встретившись взглядом с Таней, так зовут обиженную девочку, смотрит на нее упрямо и твердо. А девочке, это по глазам ее видно, уже жалко его.

— Марина Аркадьевна, — просит она, — не ставьте Васю в угол.

— Нет, Таня. Не тебе бы за него вступаться.

— Ну, пожалуйста…

— Я уже сказала.

Вася знает, что Марина Аркадьевна в этих случаях неумолима, и стоит в углу, приподняв голову и наблюдая за попугайчиком, что присел на раму картины и оттуда тонко и капризно пересвистывается с подружкой, что по-женски многословно отвечает ему с гардины. Раз они так далеко сели друг от друга — значит поссорились. Похоже поступают мама и папа Васи. Они, если ругаются, то не сходятся близко. Обыкновенно мама говорит из кухни, а отец сидит в комнате, тяжело навалясь на стол, накрытый пестрой клеенкой, свесив черную, лохматую голову, или наоборот — отец колобродит в кухне, обо все спотыкаясь,

а мама в комнате, у стола, непременно с Васей на коленях, которого она в эти минуты целует, гладит по голове и называет «единственным жалельщиком». У нее заветренное лицо, ранние, сухие, ломкие морщинки под глазами; от нее пахнет слабо газетами и сильнее — сырой картошкой, которую она только что крошила в суп. У отца тоже свой запах — кислый, порой горький запах пивного бара, в который он однажды ходил с Васей, и дешевых сигарет «Памир», он их называет «Нищий в горах» — на коробке изображен путник, бредущий по горной тропинке.

Вася недолго думает об этом, это запахи и образы плохих, скудных дней и вечеров. А бывают и хорошие, когда отец раскаянно заботлив и предупредителен, у него даже запах меняется, он берет свой старенький баян и учит сына играть. А мама в такие дни и вечера преображается вся, хорошеет и ласково посмеивается над отцом. Она уверенно ходит по всей квартире и делается как будто выше, стройней, моложе. В такие вечера и дни отец приносит Васе книжки, мороженое или игры в плоских картонных коробках. Он точно старается откупиться за те долгие недели и месяцы, когда он ничего не приносит, разве что початую, заткнутую бумажкой бутылку, да себя самого, отупевшего, тяжелого, неповоротливого, жалкого и опасного в одно и то же время. Не то что Вася, — мать, наверно, не знала, какой упрек он пропустит мимо ушей, а на какой закричит, затопает, возможно, расшибет вдребезги стул. «Это как его повернет», — говорила соседка, которая дважды пускала Васю и его маму переночевать…

В углу Вася не скучает. Ему достаточно остановить на чем-то взгляд, вот хотя бы на масляной краске стены, там, где отпечатались на ней, будто след коготков котенка, волоски малярной кисти, прищурить глаза — вот так, и… и он видит все, что придет ему на ум. На этот раз он видит себя милиционером, высоким и сильным, как участковый, в новой шинели, с тяжелым пистолетом в скрипучей коричневой кобуре. Он защищает детей от глупых собак, и те улепетывают от него в свои дворы, поджимая хвост. Он задерживает бандита, которого показывали недавно по телевизору, и его награждают орденом, и с этим орденом на груди — своим, не маминым — он приходит в группу на новогодний утренник. Пусть теперь Марина Аркадьевна попробует сказать, что у него нет своих наград, а чужие, пусть даже и мамины, носить нехорошо.

— Это мой орден, — ответит он гордо. — Я его заработал…

Покуда Вася развлекает себя, устремив блестящие глаза в стену, хрупкая, добрая Таня — вот уж, действительно, жалельщица — с оглядкой на Марину Аркадьевну, что занята приготовлениями к обеду, потихоньку подвигается к Васе, берет из алфавитного набора фишки и, выбрав из них те, что с волком, аистом, солнышком и яблоком, кладет их рядком на ковер. Получается слово «вя-са». Это означает, что она простила ему и царапину, и обиду и не одобряет строгость «испытательницы» — так дети называют Марину Аркадьевну. За обедом она отдает Васе свою конфетку. Сначала, конечно, она разворачивает бумажку, смотрит на коричневый батончик, нюхает его, потом вздыхает по-детски легко и коротко и протягивает другу.

— Ешь, Вася. Мама говорит — мне нельзя есть конфеты, у меня зубки плохие.

И, приоткрыв рот, она показывает Васе свои зубки, мелкие, точно у мышки, в рыжеватом налете, а он смотрит, серьезно кивает и закладывает конфету за щеку.

На работе день до обеда тянется медленно, неохотно. В «мертвый час» и он словно бы дремлет, белый и тихий, как старая нянечка в халате. А вот после «мертвого часа» под горку катится. Может, и верно — под горку спешит к вечеру, точно человек, разрешивший все дневные заботы свои и одолеваемый усталостью.