Чтение онлайн

Я, спохватившись, посмотрел на часы. Время успело далеко забежать вперед. Как ни хотелось мне, побыть подольше возле чудных этих старух, как ни хорошо мне было с ними, а надо было уходить. Я кивнул Домне, остальным-то уж не до меня было, и с чувством мягкого доброго тепла на сердце вернулся к своему мотоциклу.

Теперь, я знал, что заставляет этих старых, трижды отработавших свое женщин всякую осень собираться на льнище, знал, что притягивало их сюда из Макарьева и Дягелихи, из Починок и Гремячева, и знание это было для меня дороже ковша родниковой воды в пустыне.

С проселка я оглянулся на льнище. Бабки к этому времени успели смешаться с городскими, я еле отыскал их среди девчат. Пожили бы они подольше, чтобы

Обыкновенно он выходит из дома рано утром, когда мужчины еще фыркают и кряхтят блаженно над умывальниками, женщины — нечесаные, в халатах, накинутых поверх ночных рубашек, плетутся на кухню готовить завтрак, а на центральной улице появляется единственный в городке маршрутный автобус и, тяжко охая на выбоинах и ухабах, подбегает к первой, еще безлюдной остановке у клуба.

— Езжай дальше, — машет водителю контролерша и прикрывает сладкий зевок ладонью.

К этому времени Вася уже собран и одет.

— До свиданья, до вечера, — печально говорит он из прихожей, обращаясь к двери в комнату или в кухню, туда, где по-утреннему вяло пререкаются его родители. Ответа он не ждет и тянет на себя дверную ручку, которая приходится теперь чуть выше его головы. Он тянет ее на себя, выходит и тихо, неплотно прикрывает дверь. Четыре детских шага по лестнице, шмыганье носом на крыльце, и серьезная маленькая фигурка в куцей коричневой шубейке и подшитых валенках, оставляющих круглые следы на снегу, следы медвежонка, выходит в проулок.

Ему четыре полных года и семь месяцев пятого. Он ходит в среднюю группу детского сада. Сад не близко, и большинство сверстников Васи являются туда в сопровождении взрослых, иных привозят в плетеных санках, укутанными в одеяльца. Вася лет с трех, если не раньше, бегает в сад и из сада один, он назубок знает всю дорогу. На этой дороге два перекрестка, один неподалеку от автобазы, на нем утром всегда много машин, которые рычат и оглушительно чихают на морозе, три дома с собаками, что долгом своим почитают встречать у ворот и облаивать всякого прохожего, Васю особенно, домовая кухня, возле нее всегда пахнет сдобой, и школа, куда и Вася будет ходить, вот только подрастет.

Он резво перебирает ногами, приглядываясь издали к дому, где живет первая собака — коротконогая, бело-черная, с визгливым голосом. Голову Вася принагнул и дышит в шарфик, что вечно скручен у него веревкой, а возле лица выбивается наружу. Шарф с внутренней стороны, возле рта, мокнет, а с внешней обрастает инеем.

Вася благополучно минует опасную приотворенную калитку. Коротышки нет, видно, гуляет где-то. И пускай себе гуляет. Больше бы гуляла… Ух, и мороз нынче! Пузатенькая лошадь, запряженная в розвальни, стоит возле телеателье. Круглые шерстистые бока ее в жестком куржаке, на морде шипами — сосульки, длинные ресницы белы и толсты, и только глаза, дымно-фиолетовые, теплы и влажны. И как это она стоит и не зябнет? Тут бежишь во весь дух, и то не тепло…

Первая декада февраля. Ярко-синие тени и розовые полосы и пятна на оглаженных поземками сугробах и крышах, на седых деревьях и треугольных взлобках домов.

Вася все быстрей перебирает ногами — снег тонко и часто взвизгивает под его валенками. Спешит он по-детски, а лицо у него сосредоточенное, что-то суровое, не детское в нем — в бугристых надбровьях, в светлых, затаенно-упрямых глазах.

Идет навстречу знакомая женщина-врач, та, что лечила Васю от ангины и коклюша.

— Что, полетел, Вася?

— Полетел-полетел.

Муругий долговязый кобель с обвисшими матерчато ушами сегодня опять на цепи. Он сидит на своей конуре, скучает. Заметив Васю, тяжело спрыгивает, звенит цепью и басовито, точно из бочки, лает. Вася подходит к самому палисаду, некоторое время смотрит на собаку и говорит ей тихо, с

— Большая, а глупая. Не надоело тебе еще…

И, покачав головой, продолжает путь.

Первый перекресток спокойный. Здесь глядят друг на друга красные запертые ворота пожарки, въезд больничного городка и две улицы, одна из которых параллельна центральной. Если и можно ждать здесь машины, то скорей всего со стороны больницы, откуда порой выскакивает «скорая помощь». Но сейчас двор больницы пуст, тих, в нем лишь синицы цвенькают, прыгая по ветвям седых, с черными стволами, лип. Когда-то Вася по целым дням смотрел на этот двор, но с другой стороны, из окна детского отделения. Было это летом, и Вася помнит тут не только каждое дерево, но и всякую ветку. Мама проведывала его ежедневно, по пути на свой участок, с полной почтовой сумкой за спиной и с пачкой газет в руках. Отец пришел лишь однажды, с приятелем, сел с ним под липками, тогда зелеными и тенистыми, и что-то все наливал из бутылки в пластмассовый стаканчик, порой заискивающе подмигивая сыну, стоявшему на подоконнике, осоловелым глазом.

Вася пересекает перекресток, поглядывая на больничный городок, на дорожки и тропы, протоптанные в пухлом снегу, и деревянную трубу теплопровода, похожую на длинную собачью конуру. Может, там в самом деле бегают собаки?.. От быстрой ходьбы он разогрелся, нос и щеки у него пожигает, пощипывает, сквозь шарф, заслонивший рот, пробивается влажный парок.

На углу ему встречается знакомый милиционер, тот, что два или три раза бывал у них дома и о чем-то долго, вразумительно говорил с отцом. Мать горячо поддакивала ему, а отец смущенно ерошил свои цыганские волосы, глядел праведно и виновато, с дрожью в голосе рассказывал, каким ему хочется стать хорошим. Милиционер был молодой, добродушный, новая шинель сидела на нем прочно и красиво. Он так понравился Васе, что тот решил сделаться не моряком, а милиционером.

— Здорово, Вася, — приветливо говорит участковый. — В садик бежишь?

— Угу, — отвечает Вася, не поднимая головы.

— А дома у тебя как? Все нормально?

— Ничего, — отвечает Вася, немного подумав, — бывает и хуже.

— Ну, если что, скажешь мне, ладно? — говорит участковый.

— Скажу, скажу, — обещает Вася и идет дальше.

Он так крепко задумывается о милиционере, папе и маме, что вспоминает о третьей собаке лишь тогда, когда эта маленькая остроносая злючка кидается ему навстречу. Шагах в пяти от Васи она с разбега оседает на хвост и, зарываясь лапами в снег, вздернув морду, нервно скалясь, начинает облаивать его. Вася пятится, готовясь убежать, но злючка, точно угадав, что он струсил, подскакивает ближе и вытягивается, норовя вцепиться зубами в валенок. Вот проклятая! И никого из взрослых рядом…

Вася поскальзывается на присыпанной снежком наледи, едва не падает и замечает рядом, в сугробе, странное ружьецо с прикладом, из толстой проволоки и железной трубкой, прикрученной к деревянному бруску. Вася выхватывает ружьецо из снега и наставляет на собаку. Злючку относит от него на добрый десяток шагов. В глазах ее растерянность, нос, черненький, тугой, подозрительно нюхает воздух.

— Ага, — говорит Вася, наставляя ружьецо на злючку, и делает шаг вперед. — Тра-та-та-та-та… — И еще шаг, смелей и шире первого. — Т-р-р… — Злючка, хоть и кривится, а отступает. — Т-р-р-р-р… — еще громче и яростней строчит Вася.

Теперь ему приходится оборачиваться назад, чтобы отпугивать злючку. Она еще тявкает, еще следует за ним, припадая к земле и глядя уже только на ружьецо, но по всему видно, что у нее просто нет возможности с достоинством выйти из этой, оказывается, рискованной игры. Вася выпускает в нее особенно длинную очередь, шарф у его губ так и вибрирует. Злючка останавливается, может, она знает, что ружья с таким запахом иной раз оглушительно стреляют, брызгая раскаленной серой. Вася отходит от нее все дальше.