Снохождение
Шрифт:
— …жёстких дорожных кнемидах? На ужин к сенатору? Я лучше заколюсь.
Миланэ возненавидела себя. Нет, ведь не забыла пласис; она намеренно его не взяла, полагая, что в Марне ждёт лишь библиотека.
Тут в дверь постучались, и Хильзе пошла открывать. Оказалось, к ней зашёл знакомый ростовщик, чтобы застамповать копию какого-то документа. Хильзе не могла отказать в услуге, и они ушли в столовую.
А Миланэ удалилась в свою комнату, прихватив письмо, зажгла свечи, ибо в мире уж было тёмным-темно; снова и снова перечитывала его, стараясь уловить цель этого приглашения. «Итак. Он не написал моё
Зачем она, скромная ученица Сидны, понадобилась сенатору Империи?
Синга? Его проделка?
Возможно.
Тогда отчего такие сложности? При желании можно сделать всё чище и проще. И уж вряд ли бы стал впутывать в это отца, который, тем более, явно питал презрение к родному брату.
Так, что ещё?
«Благодарность. Может, Тансарр действительно узнал, что я не взяла денег, и не хочет, чтобы его род оставался в долгу? Хотя, с другой стороны, у него и брата были даже разные имена рода».
Так, ещё версия: атлас красоты, нескромные предложения и всё такое. Миланэ ни разу не позировала художникам атласов красоты, хотя многие подруги-дисциплары делают это вполне охотно. Как знать, вдруг он каким-то немыслимым образом обнаружил, что Миланэ в атласе нет, и непременно хочет её запечатлеть для коллекции. Такое тоже может быть, тем более, что Синга мог описать её внешность. Сенаторы, патриции — они ведь ценители атласов красоты и тому подобных вещей.
— Да что тут думать, — в который раз отбросила письмо. — Не в чем идти!
Поутру, весьма рано, они ушли в город; Хильзе облачилась в светлый пласис, словно на праздник.
— Хильзе… нет… я не пойду, — заупрямилась Миланэ прямо у порога.
Они стояли возле большого двухэтажного дома-кондоминиума; район был незнакомым Миланэ, но явно небедным. Это ещё больше убивало её, так как предстояла унизительная просьба — одолжить пласис у знакомой Хильзе, которая, по словам подруги, «почти такая же ростом и фигурой».
Невозможная просьба.
— Выбора нет, — упорная Хильзе не сдавалась.
Казалось, ей больше нужен этот ужин, чем самой Миланэ.
— Если нет возможности пойти, так я не пойду. Будут другие возможности.
— Другой такой не будет. Пожалеешь на всю жизнь. Мне бы так! — блеснули глаза Хильзе. — Надо потерпеть и попробовать.
Миланэ испугалась внутри: а вдруг пожалеет? Ну вдруг действительно пожалеет? Самое худшее, что может быть с нами — жалеть об упущенных возможностях. Хотя, с другой стороны, о чем жалеть? Что не побывала на ужине у сенатора? Чушь шакалья. Но настойчиво билось внутреннее «Надо!», да и Хильзе подгоняла.
— Пошли, — потащила за руку.
Поднялись на второй этаж.
Безусловно, всё прошло закономерно плохо и унизительно.
— Что? — навострила уши, вскинула брови, осанилась Ваалу-Шентали-Майна, справедливая и
честная сестра-Ашаи, истинной веры последовательница, бывшая воспитанница самого верного из трёх дисциплариев — Криммау-Аммау.Хильзе объяснила ещё раз, теперь уже вкратце:
— Майна, нам очень нужен пласис.
Та помолчала, и это молчание не предвещало ничего доброго.
— Я знаю, наша просьба кажется странной, — решилась заговорить Миланэ, стараясь хранить достоинство во всём: в жестах, тоне, выражении. — Самые крайние обстоятельства вынудили меня пойти на этот шаг.
Выказывая злостность, Шентали-Майна швырнула веер на стол.
— Да, согласна. Просьба действительно звучит, по меньшей мере, странновато. Прости, Хильзе, но это совершенно против правил и здравого смысла. Я знаю, знаю, что ты мне не раз оказывала добрые услуги, и это ценю. Но то, что вы просите… что просит дисциплара Миланэ… Абсурд, — непередаваемо тонкой, мягкой, и тем более разящей манерой произнесла она последнее слово.
Повисла неловкая заминка.
— Могу сделать одно, — встала Майна, поднялись с кресел и дочери Сидны, — в знак нашей хорошей дружбы, Хильзе: я просто забуду об этом разговоре. Его про-сто не бы-ло, я ничего не слышала.
Хильзе чуть подумала.
— Хорошо, сделай это для меня. Забудь о нём, — улыбнулась Хильзе.
— Если желаете, то пройдёмте, утолим жажду хересом.
— С радостью, — внезапно согласилась Хильзе.
И они попили хересу.
Спешно поблагодарили, сошли вниз, на улицу, прошли шагов сто.
— Сволочь, — зло и спокойно сказала сестра-Ашаи.
— О небо, Хильзе, перестань. Тебя не красят скверные слова.
«Зачем же она делает всё это ради меня? Чем я обязана?».
— «Хильзе, я тебе благодарна навеки, обращайся по любому поводу. Спасибо, спасибо! Ля-ля-ля», — мастерски кривлялась Хильзе, точно подражая манере Ваалу-Шентали-Майны. — Вот, пожалуйста — обратилась. Я припомню это.
— Не стоит расстраиваться, сестра моя, прошу. Майну можно понять.
— Она жалеет кусок тряпки тебе, сестре-Ашаи. И мне, выходит, тоже.
— Пласис — не кусок тряпки.
Хильзе остановилась и посмотрела ей в глаза.
— Ты ещё ничего не понимаешь, Миланэ. Ничего. Но ты поймёшь.
Дочь Андарии не совсем поняла, почему именно она ничего не понимает, но пока пыталась, то Хильзе перескочила:
— Ладно, пройдёмся по лавкам.
— А смысл? — грустно спросила Миланэ, смирившись с судьбой.
Ну раз так, значит так. Значит, не очень надо-то. Меня пригласили, а я не могу. Бывает?
Бывает. Неудобно, но жизнь полна неприятностями.
А далее они ходили по Марне посреди тёплого, тусклого дня; на улицах было полно львов и львиц всех сословий и возрастов, все спешили переделать дела — Праздник Героев взял свою дань, многие выпали из колеса будничной жизни на несколько дней. Сначала зашли в одну одёжную лавку в Квартале Торговцев, потом в другую, и ещё в третью. Ни Хильзе, ни Миланэ не могли бы внятно ответить, чего они туда захаживали: одежды, подобающей случаю, хотя бы светской, и близко там не было. Хильзе предложила пойти в центр города, где есть одни из лучших в Империи магазинов; хотя, конечно, лучшие одежные магазины — в Андарии, о чём Миланэ не преминула напомнить.