Чтение онлайн

Беря взаимодействие 2-й Воли с миром в более широком онтологическом смысле, его лучше охарактеризовать формулой той же ипостасной нераздельности и неслиянности, что и у 1-й Воли. Однако между двумя этими видами взаимодействия есть существенная разница. “Царь”, строя свои отношения по вертикали, не предполагает полного слияния с миром даже в теории, тогда как “дворянин” и мир находятся на одной линии и искренне стремятся к друг другу, предполагая в конечной точке движения достичь абсолютного единения. Предполагается, правда, при этом, что в силу нормативности 2-й Воли, скорее мир должен двигаться к “дворянину”, нежели наоборот.

То, что я сейчас пытаюсь путано и многословно выразить,

Пастернак, по преимуществу поэта, сказал четырьмя строками:

“Всю жизнь я быть хотел как все,

Но век в своей красе

Сильнее моего нытья

И хочет быть как я.”

Вместе с тем, самоуверенность “дворянина” обоснована лишь отчасти. Эталонность его — скорее потенция, чем реальность. Точнее, образцовость 2-й Воли заставляет “дворянина” всего себя считать образцом, вместе с другими совсем не эталонными функциями. Что делает 2-ю Волу порой до странности глухой, беспардонной и настырной. Скажем, тот же Пастернак любил без тени смущения рассказывать, как он трехсуточным истерическим монологом своей 1-й Эмоции во время совместного путешествия в поезде едва не свел с ума мелкого литературного чиновника.

Отношение 2-й Воли к славе также лучше передать одной коротенькой цитатой из Пастернака:” Быть знаменитым некрасиво.” Обратим внимание, слово “некрасиво” имеет в русском языке двойной, эстетико-этический смысл. И тут нельзя не признать удачность выбора поэтического слова, потому что, на взгляд “дворянина”, стремление попасть в свет рампы под грохот людского рукоплескания равно отдает и дурным вкусом, и душевным нездоровьем. “Меня всегда соблазняло инкогнито,”- писал Бердяев, точно выражая общую для 2-й Воли неприязнь, может быть, не столько к самой славе, сколько к постыдным ее атрибутам: шумихе, помпе, зависимости от толпы, панегирикам, вторжениям в личную жизнь и т. п.

По большому счету “дворянин” жаждет не славы, а полной самореализации. На какую же ступень общественной лестницы вынесет его процесс реализации себя и каково будет людское мнение на сей счет, то это — дело десятое. Толстой писал об одном из своих братьев: “В Митеньке, должно быть, была та драгоценная черта характера, которую я предполагал в матери и которую знал в Николеньке, и которой я был совершенно лишен, — черта совершенного равнодушия к мнению о себе людей. Я всегда, до самого последнего времени, не мог отделаться от заботы о мнении людском, у Митеньки же этого совсем не было.” Здесь я должен немного поправить Толстого, 2-я Воля, которая была у его брата Дмитрия, не равнодушна к общественному мнению, а не любопытна, не искательна к нему. А в остальном — все, как у людей: приятные слова радуют, неприятные — коробят. Но как панегирики, так и филиппики равно не в состоянии нарушить внутренний покой “дворянина”, у него хватает душевного здоровья, чтобы постоянно и объективно судить себя своим собственным судом, гораздо более строгим, нежели суд общественного мнения.

Упоминание Дмитрия Толстого дает повод добавить еще нечто к облику и роли “дворянина” в обществе. Дело в том, что, по мнению таких авторитетов, как сам Лев Толстой и Тургенев. Дмитрий был много талантливее своего гениального брата и, будь у него хоть гран тщеславия, лавры великого писателя не миновали бы и его. Данное обстоятельство весьма симптоматично. Как ни даровита бывает 2-я Воля, она, не сказать, ленива, но по равнодушию к славе не знает горячечной страсти к действию и тем часто лишает себя места в пантеоне.

Быть фигурой, серьезно колеблющей стрелки исторических часов, — вообще не та роль, которую отвела природа 2-й Воле в обществе. 2-я Воля — соль земли, некий Вишну- хранитель, невидимый остов и опора раздираемого честолюбием мира.

И кто знает, как бы выглядело наше ожесточенное борьбой за первенство общество, не оглядывайся оно постоянно на покойное, несуетное “дворянство”.

Хотя Дмитрий Толстой не стал писателем, самим фактом своего существования он успокаивал и облагораживал сотрясаемый пароксизмами тщеславия дух гениального брата, невидимо диктовал ему наиболее глубокие и умиротворяющие страницы его произведений. Так что, можно сказать, что Дмитрий Толстой своеобразно, “по-дворянски” незримо все-таки реализовал себя как великий писатель.

“Дворянин” — прежде всего Человек, а уж потом общественная функция. Поэтому каких бы социальных высот ни достигал он, как бы ошеломляющ ни был успех, окружающие продолжают ценить в нем и любить именно человека. Зелиг писал об Эйнштейне: “Много раз говорил он мне, что способность к научной работе в значительной степени зависит от характера. Но чем больше я работал с ним и чем лучше узнавал его, тем меньше мое отношение к нему зависело от размаха его научных достижений, потому что как ни велик Эйнштейн как физик и философ, как человек он для меня значит гораздо больше.” * * *

Природа человека такова, что волей-неволей и совершенно бесконтрольно он привносит в общество тот дух и тот строй, что живет в нем самом. Не исключение здесь и 2-я Воля, и, поскольку внутренней жизни 2-й Воли присущи благожелательность, умиротворенность, покой, уверенной в себе силы, то и появление “дворянина” в обществе приносит с собой тишину и умиротворение, является чем-то подобным жиру, который в старину лили китобои на разбушевавшиеся волны. Не могу не привести в этой связи описание почти магического воздействия 2-й Воли Бориса Зайцева на одном из приемов у Мережковских.

“Это было особенно бурное собрание, похожее на стихийно взбунтовавшийся океан.

Ораторы старались перекричать друг друга, яростно споря. Сам Мережковский, исходя вдохновением и широко раскрыв руки, казалось, поднялся на воздух и парил над этим неистово бушующим океаном, похожим на океан, когда-то поглотивший Атлантиду, ту Атлантиду, о которой здесь как раз и шла речь….

И в эту минуту наивысшего нервного напряжения в столовую вошел в сопровождении Злобина, Борис Константинович. Вошел удивительно тихо и скромно…

И сразу, хотя Борис Константинович не произнес ни одного слова, волны океана, уже, казалось. готовые поглотить нас, улеглись…

В тот день — не в пример обычным “воскресениям” — никто больше не спорил и не “скрещивал мечей красноречия”.

Тогда меня это поразило! Зайцев одним своим присутствием внес покой в мысли и сердца сидевших за столом…

Мне и потом приходилось наблюдать, как присутствие Зайцева разряжало наэлектризованную, взвинченную атмосферу. При нем как будто невозможно было ссориться и даже страстно спорить.”

Фигура Бориса Зайцева, кроме всего прочего, замечательна тем, что его писательство идеально воплощало все достоинства и недостатки художественного творчества 2-й Воли. Сам Зайцев в одном из писем описывал свое эстетическое кредо следующим образом: “Сколько хотелось присвоить из чудесного Божьего мира! Что ж, я так устроен: знаю отлично, как страшен, жесток, гибелен этот мир, но всему в нем есть обратное, и мне дано видеть не гадкое, а прекрасное его, больше любить, а не ненавидеть….По писанию моему всей полноты мира не узнаешь. Я односторонен. Так мне назначено.” Сравнивая Зайцева с другими, современными ему писателями один из потомков Зайцева говорил: “Он беднее многих. Но богаче всех, кажется, в одном — в гармоническом строе души…Ничего взрывного, ни ужасных глубин, ни философии. Благородный рыцарственный тон, флорентийское золото стиля, золотая середина во всем.”