Чтение онлайн

Еще одно заблуждение, часто питаемое на счет 2-й Воли окружающими, заключается в мнимой его мягкотелости, слабохарактерности. И нельзя сказать, чтобы оно было вовсе безосновательным. У “дворянина”, не в пример “царю”, твердая основа характера не выпячена, а скрыта. Он мягок, уступчив, терпим, покладист, снисходителен к себе и другим, верен в дружбе и любви (что также иногда трактуется как слабохарактерность). Такая пластилиновая внешность “дворянина” многих обманывает и по-своему провоцирует окружающих — попробовать его характер на прочность: нахамить, унизить, подчинить. Результаты обычно бывают плачевны для экспериментатора. Из пластилиновой оболочки внезапно возникает природный аристократ, гордец, человек несгибаемой воли, способный скорее погибнуть, чем уступить пядь своего достоинства.

Те,

кто пытаются экспериментировать с характером “дворянина” и пробовать его на зуб, просто забывают достаточно банальную истину: слабость могут позволить себе только очень сильные люди. Один, из хорошо знавших Чехова людей, писал:” Воля Чеховская была большая сила, он берег ее и редко прибегал к ее содействию, и иногда ему доставляло удовольствие обходиться без нее, переживая колебания, быть даже слабым. У слабости есть своего рода прелесть, что хорошо знают женщины.

Но когда он находил, что необходимо призвать волю, — она являлась и никогда не обманывала его.”

Пытаться определить точно ту грань, за которой начинает проявляться у 2-й Воли ее твердая основа, дело почти безнадежное. Но ясно, речь каждый раз должна идти о неком принципиальном, капитальнейшем вопросе. У Достоевского в “Братьях Карамазовых” Лиза спрашивает Алешу Карамазова: “Будете мне подчиняться?” — ”Да!” — “Во всем?” — “Почти во всем, но в главном — нет. Главным я не поступлюсь.”Сходно,”по-карамазовски” жил и действовал Авраам Линкольн. Уитмен писал о нем:” В тех редких случаях, когда речь шла о чем-то кардинальном, решающем, он бывал непоколебимо тверд, даже упрям, вообще же, когда дело касалось чего-либо не слишком значительного, был уступчив, покладист, терпим, на редкость податлив.”

Льстить “дворянину” столь же бесполезно, как и унижать. Аромат фимиама вызывает у него самое искреннее раздражение, чувство неловкости, и мне не раз доводилось видеть как пунцовыми делались лица “дворян”, даже в случае заслуженной и умеренной похвалы.

Пожалуй, наиболее уникальная черта психологии “дворянина” заключается во внеиерархизме его картины мироздания. Вспомним, для 1-й Воли космос поделен на верх и низ. Так вот, у 2-й Воли в ее внутренней картине мира эта антиномия отсутствует. “…В человеческом духе, так же как и во Вселенной, нет ничего, что было бы наверху или внизу? Все требует одинаковых прав на общее средоточение, “ — считал Гете. Для “дворянина” все — от Бога до головастика — находятся на одной линии, все равноправны в стремлении свершить свое предназначение. Этот внеиерархизм 2-й Воли Пастернак очень точно назвал “ дворянскимчувством равенства всего живого.” А Бердяев, например, признавался: “…у меня совершенно атрофировано всякое чувство иерархического положения людей в обществе, воля к могуществу и господству не только мне не свойственна, но и вызывает во мне брезгливое отвращение.”

Из сказанного не следует, что 2-я Воля вовсе отрицает наличие слишком очевидно проявляющейся в нашей жизни иерархии. Нет. Но она ее не абсолютизирует. “Дворянин” воспринимает иерархию как условность, формальность, систему ярлыков, может быть, не бесполезную, но не относимую к онтологической, сущностной стороне бытия. Чехов писал: “Я одинаково не питаю особого пристрастия ни к жандармам, ни к мясникам, ни к ученым, ни к писателям, ни к молодежи. Форму и ярлык я считаю предрассудком. Моя святая святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютная свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две не выражались.”

Спрашивается: какие практические выводы следуют из непризнания 2-й Волей иерархической картины мира? А выводов много. Например, не стану утверждать, что 2-я Воля была создателем норм права и морали — они, в зависимости от страны и народа, слишком разняться, чтобы приписывать их авторство одной психологии, но то, что “дворянин” является единственным хранителем морали и права– это безусловно. И причина такой особо важной роли “дворянства” в обществе как раз связана с его природным неприятием иерархии.

Дело в том, что остальные Воли иерархичны, а иерархия — это то, что, дифференцируя

мораль и право в зависимости от положения, занимаемого субьектом на ступенях иерархии, практически разрушает и то, и другое, размывает их границы до полного исчезновения. “Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку, “- говорили древние римляне, формулируя тем самым разрушительный для морали и права иерархический принцип. Однако они же любили повторять: “Закон суров, но — это закон”, - признавая наличие иного, охранительного, внеиерархического “дворянского” принципа. Оба эти принципа испокон века борются в мире, какой из них победит — покажет будущее, главное, судя по тому, что мораль и право еще существуют, 2-я Воля пока не проиграла.

Очевидно, что по своим политическим убеждениям 2-я Воля природная демократка, в противовес той же 1-й Воле — природной монархистке. Борьба меж ними также предопределена от века, но картина единоборства яснее: пока явно побеждает 2-я Воля. Растет число стран, управляемых выборными органами, провозглашающих приоритет прав личности над всеми другими правами.

Безкастовость 2-й Воли, естественно, распространяется и на отношения ее в семье, на производстве, среди знакомых. “Дворянин” ровен с начальниками и подчиненными, родителями и детьми, в дружеском кругу. Причем, эта ровность оттеняется чувством собственного достоинства, соединенного с уважительным отношением к другим. Бунин писал о Чехове:” Случалось, что собирались у него люди самых различных рангов: со всеми он был одинаков, никому не оказывал предпочтения, никого не заставлял страдать от самолюбия, чувствовать себя забытым, лишним. И всех неизменно держал на известном расстоянии от себя.

Чувство собственного достоинства, независимости было у него очень велико.”

Довольно своеобразно отношение “дворян” к общественным движениям. Оно точно описано в следующих автобиографических строчках Бердяева: “…я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании. И вместе с тем я никогда не был человеком политическим. Ко многому я имел отношение, но, в сущности, ничему ни принадлежал до глубины, ничему не отдавался вполне, за исключением своего творчества. Глубина моего существа всегда принадлежала чему-то другому. Я не только не был равнодушен к социальным вопросам, но и очень болел ими, у меня было “гражданское” чувство, но в сущности, в более глубоком смысле, я был асоциален, я никогда не был “общественником”. Общественные течения никогда не считали меня вполне своим. Я всегда был “анархистом” на духовной почве и “индивидуалистом””.

Описанное Бердяевым — не личная позиция, а общая картина социально-асоциальной психологии 2-й Воли. Наша задача: лишь рассмотреть ее через единую призму “дворянских” ценностей. “Гражданское” чувство, описанное Бердяевым, — это внекастовость 2-й Воли, которая, воплотясь в близкий себе лозунг “Свобода, равенство, братство”, способна вовлечь “дворянина” в крупные социальные движения. С другой стороны, природная независимость, глубинное ощущение неповторимости собственной индивидуальности не позволяют 2-й Воле вполне слиться с толпой, оттаскивают ее на обочину социальных движений. Толпа предполагает ту или иную форму делегирования индивидуальных воль тем, кто идет во главе ее. Но передача своей воли другим для 2-й Воли совершенно неприемлема, а присвоение чужой — неинтересно и неплодотворно. Своя и чужая свобода, даже в борьбе за свободу, для “дворянина” дороже всего. Так и ходит он по партийно-беспартийной грани, многим сочувствуя, но ни с чем не сливаясь.

Редко становится 2-я Воля и в открытую, бескомпромиссную оппозицию к существующему порядку вещей, предпочитая не фрондировать, а просто обособляться. О своей недемонстративной склонности к обособлению от всего, что можно назвать общественной тиранией, откровенно говорил Гете: “Никогда в жизни не становился я во враждебную и бесполезную оппозицию к могущественному потоку массы или к господствующему принципу, но всегда предпочитал, подобно улитке, спрятаться в раковине и жить в ней, как заблагорассудится.”