Шибуми
Шрифт:
– Вы даже не разговаривали с ним?
Капитан Томас мутно посмотрел на назойливого посетителя.
– Суд над Кисикавой состоится только через шесть недель. А “леопарда Лузона” я должен защищать завтра. Иди поговори с русскими, может быть, они смогут что-нибудь сделать.
– С кем я должен там говорить?
– О ч-черт, парень, почем я знаю!
Николай встал.
– Понятно, Спасибо.
Он был уже в дверях, когда услышал слова капитана Томаса:
– Извини, сынок. Мне очень жаль. Правда.
Николай кивнул головой и вышел.
Впоследствии Николай много размышлял о том, как различны,
– Вы действительно не хотите чаю?
– Благодарю вас, нет. – Николай предпочитал не тратить зря времени на пустые церемонии.
– Что касается меня, то я большой поклонник этого напитка. После моей смерти, когда какой-нибудь парень будет производить вскрытие, он удивится, увидев мои темные, как сапожная кожа, внутренности.
Горбатов по привычке улыбнулся старой шутке и опустил стакан в подстаканник. Сняв очки в железной оправе, он принялся протирать их, скорее размазывая при этом попавшую на них грязь большим и указательным пальцами. Занимаясь этим нехитрым делом, он из-под полуприкрытых век наблюдал за молодым человеком, сидевшим напротив него. Горбатов был дальнозорок, и без очков он гораздо лучше видел мальчишеское лицо Николая и его встревоженные зеленые глаза.
– Итак, вы говорите, что являетесь другом генерала Кисикавы? И вас беспокоит его судьба? Не так ли?
– Да, полковник. И я хочу помочь ему, если смогу.
– Это понятно. В конце концов, для чего же иначе и существуют друзья?
– В крайнем случае, я хотел хотя бы получить разрешение посетить его в тюрьме.
– Да, без сомнения. Разумеется, я понимаю вас.
Полковник надел очки и отпил глоток чаю.
– Вы прекрасно говорите по-русски, мистер Хел. Почти без акцента. Вы, должно быть, занимались языком весьма усердно.
– Дело не в занятиях. Моя мать была русской.
– Неужели?
– Я никогда не изучал русский специально. Это язык, впитанный мною с молоком матери.
– Ну как же, понимаю, понимаю.
Таков был горбатовский стиль общения с людьми – он перекладывал инициативу в разговоре на собеседника, потихоньку вытягивая из него необходимые сведения; сам же он только постоянно подогревал разговор и подталкивал его в нужном направлении, делая вид, что его не до конца убеждают слова собеседника. Николай поддался на эту нехитрую уловку, он слишком устал, преодолевая бесконечные препятствия, за которыми, как правило, таились тупики, и жаждал узнать хоть что-нибудь о Кисикаве-сан. Юноша открылся больше, чем это необходимо, понимая, что история его звучит не слишком правдоподобно., однако, чем больше он добавлял деталей к своему рассказу, тем менее правдиво он звучал.
–
Видите ли, полковник, я еще с колыбели стал говорить на русском, французском, немецком и китайском языках.– Не очень-то удобно, должно быть, спать в колыбели, вокруг которой царит такое столпотворение.
Николай попробовал усмехнуться, но смешок прозвучал тоненько и неубедительно.
– Вы, конечно же, – продолжал Горбатов, – хорошо говорите и по-английски?
Он перешел на английский язык, и вопрос был задан с легким британским акцентом.
– Да, – ответил Николай по-русски. – И по-японски. Но эти языки мне пришлось учить.
– Имеется в виду, что они не сопутствовали вам с колыбели?
– Имеется в виду именно это. – Николай опять с досадой отметил, как слабо и надломленно прозвучал его голос.
– Понятно. – Полковник откинулся на спинку стула и быстро взглянул на Николая своими узкими, с монгольским разрезом глазами, в которых сверкали веселые искорки.
– Да, – произнес он наконец, – отлично обучен. И обезоруживающе юн. Но при всех ваших колыбельных и постколыбельных языках, мистер Хел, вы ведь американец, не так ли?
– Я работаюна американцев. Я переводчик.
– Но дежурным внизу вы показали американское удостоверение личности.
– Мне выдали это удостоверение на работе.
– Ах, ну конечно. Понимаю. Но, насколько мне помнится, я не спрашивал вас о том, на коговы работаете, – это мы знаем без вас, – я спрашивал, какова ваша национальность. Меня интересует, американец вы или нет?
– Нет, полковник, я не американец.
– В таком случае кто же вы?
– Хм… Думаю, во мне больше японского, чем чего-либо другого.
– О? Надеюсь, вы простите, если я вам замечу, что внешне вы не слишком похожи на японца?
– Моя мать была русской, как я уже говорил вам. А отец – немцем.
– А! Ну, разумеется, это все объясняет. Типично японская родословная.
– Не понимаю, какая разница! При чем здесь моя национальность?
– Абсолютно неважно, понимаете вы что-либо или нет. Прошу вас отвечать на мои вопросы.
Неожиданно холодный тон полковника остудил раздражение Николая. Он глубоко вздохнул.
– Я родился в Шанхае. Сюда приехал во время войны – по рекомендации генерала Кисикавы – друга нашей семьи.
– Ну так что же, гражданином какой страны вы являетесь?
– Никакой.
– Должно быть, довольно неудобно так жить.
– Да, без сомнения. Это затрудняет поиски работы; мне ведь нужно зарабатывать деньги, чтобы жить.
– Ах, ну конечно, я так и думал, мистер Хел. И, встречая такие трудности, вы, разумеется, готовы пойти почти на все, чтобы только не потерять работу и иметь достаточно денег. Я правильно вас понимаю?
– Полковник Горбатов, я не американский агент. Я служу в их учреждении, но не являюсь их агентом.
– Вы намекаете на какие-то различия; признаюсь, эти нюансы ускользают от меня.
– Но подумайте, для чего может понадобиться американцам беседовать с генералом Кисикавой? Какой смысл им пускаться в такие хитросплетения? Ведь его обязанности, по большей части, касались только администрирования?
– Именно это, я надеялся, вы и разъясните мне, мистер Хел, – улыбнулся полковник. Николай поднялся.