ШЕСТОЙ МОРЯК
Шрифт:
— Почему же?
— Потому что мое настоящее прозвище нельзя произносить вслух при посторонних. Мое настоящее прозвище настолько непотребно, что даже грубые копейщики краснеют, как целки, и жмутся задами к ближайшей стене. Потому что я сбился со счета шлюхам, подохшим подо мной...
— Давай, Без Прозвища! Трахни меня, покажи свою доблесть! — стонет она, дрожа от похоти.
Ладно, ты сама захотела.
Прости мне это бесчинство, Свирепец. Видно, быть мне твоим зятьком...
Едва сдерживая рвущийся из груди рык, я расстегиваю пряжку, распускаю шнуровку и обнажаю свое главное орудие.
Гляделки у этой сучки лезут на лоб. Рот приоткрывается в изумлении. Она
И вдруг... начинает хохотать.
Ее корчит от смеха! Ее прошибают слезы!
— Как... — пытается она выговорить, сгибаясь пополам, — нет, как... как ты находишь эту штучку в темноте... когда хочешь облегчиться?!
В моих глазах полощется красная пелена. Голос похож на рёв раненого животного. Я лют и страшен.
— Ты смеешься надо мной! Я убивал и за меньшее!..
Она едва не валится наземь:
— Прежде чем убить, попытайся изнасиловать!
— Иногда я поступаю наоборот!..
Путаясь в ремнях, пру на нее. Убить эту сучку. Разо рвать пополам. Растоптать, размазать...
Давясь смехом, Аталнурмайя швыряет мне в лицо пригоршню мельчайшего праха и произносит короткое заклинание. Что-то там вроде «айюнафилхорайя... ахоа ноба... иномлантауна...»
И я, не довершив шага, обращаюсь в дерево.
Магия. Ненавижу магию.
Кажется, у меня даже листья появились, а корни я прямо-таки ощущаю собственными пятками. И где-то на верхних ветках свила гнездо какая-то блядская птица...
— Так ты намного лучше, — говорит Небесница с удо влетворением. — Даже твое достоинство, кажется, увеличилось в размерах и стало пригодно к употреблению. Уж никак не тот прыщик, что был раньше.
Она снова хихикает.
— Эй, Скользец, ты еще тут? Или Когбосхектар тебя окончательно задушил?
— Я никуда не исчезал, Небесница. Всё ждал, чем же ты огорошишь этого простодырого скота.
— Вот и дождался.
— Только не надейся, что твоя детская магия сгодится против меня. Хочешь, я отпущу зверя на волю?
— Уж лучше сделай ему шишку побольше.
— Ты все еще намерена ублажить свою странную прихоть?
— Я решила, что стану матерью демона. И стану ей, даже если мне придется трахаться с деревом вроде этого. Даже если мне придется перетрахать все деревья в округе!
— У матерей демонов незавидная судьба. Обычно они умирают еще при родах.
— Откуда ты знаешь?
— Я видел это не раз.
— Добавь еще, как ты любишь: и не двадцать... Твоя мать тоже умерла?
— Я не был рожден матерью. И не забудь: я не демон.
— Ах да, помню, ты Элмизгирдуан Угольно-Черный из расы угольно-черных элмизгирдуанов.
— То, что ты делаешь, лишено всякого смысла. Лишено по двум причинам. Причина первая: что бы ты себе ни воображала, я не демон. Причина вторая: ты всё равно не доберешься до меня, как бы того ни желала. Всякий раз ты совокупляешься не со мной, а с телом, которое я всего лишь выбрал в качестве сосуда Для своей сущности. Или накинул на себя, как та накидка, на которой ты стоишь ногами. Кувшин не может обладать достоинствами вина, что было в него налито. Одежда не будет сильной, умной или пригожей, как тот, кто ее носил.
— Я хочу в этом убедиться.
— Что ж, я предупредил. Поступай как знаешь. Гляди только, чтобы твой ребенок не родился жутким уродом, похожим на всех своих отцов.
— Демон и должен быть уродом!
— У меня больше нет желания с тобой пререкаться. Поспеши совершить свой нелепый обряд, а после дозволь несчастному глупому Когбосхектару исполнить его предназначение до конца.
— Послушай, Скользец... Пока я насилую
этого дуралея, можешь развлекать меня своими сказками. Ты ведь должен знать много интересного.Меня никогда не просили ни о чем похожем. Я мог только мечтать о том, чтобы передать кому-то малую толику бремени своих воспоминаний. Но не предполагал, что стану делать это, будучи заточен в одеревеневшем теле копьеносного сотника-изверга, которого употребляет полоумная девчонка королевских кровей.
Но другой случай мне вряд ли представится.
Может быть, делясь своей памятью, наконец я научусь забывать...
— Вот, послушай, — начинаю я. — Давным-давно, в одном из прежних миров, кажется — даже в самом первом, жил король, которого звали Гумаукт. Мы же назовем его Гумаукт Третий, поскольку отец его был Гумаукт, и дед его тоже был Гумаукт. На самом-то деле королем его никто не величал, потому что он был не человек, и вообще не сходен был ни с чем, что вы, люди, можете себе вообразить, а властный титул его звучал как «Глаз Вихря». И у него была дочь, которую звали, естественно, Гумаукта. Дочь была совсем юная, а окружали ее большие, грубые и громогласные существа, которым некогда было с ней возиться. Даже отцу не было до нее дела. Целыми днями... хотя и дней-то в ту пору, можно сказать, и не было... крошка Гумаукта была предоставлена самой себе. И был при дворе... если это можно было считать двором... некто, кого вы, люди, наверняка называли бы колдуном. В том мире все по вашим меркам были могущественными колдунами, но этого за его безмерную магическую силу почитал даже король Гумаукт Третий. Имя колдуну было Гумаульф... ты можешь заметить: никакого разнообразия, но это не так. Самые созвучные для твоего слуха имена на языке того мира казались совершенно различными. Оттого-то я и вынужден самым нелепым образом нумеровать Гумауктов, чтобы хоть как-то разбирать их, а тогда все короли были Гумауктами, но у каждого было свое имя. Однако же речь не о том, а об игрушке, которую сострадательный колдун подарил принцессе Гумаукте, чтобы немного скрасить ее досуг...
Она почти не слышит меня. Трудится, старается изо всех сил, но дерево есть дерево, даже если обработано в форме человеческого члена.
Осторожно, чтобы не спугнуть, начинаю ей помогать. Увлеченная своим занятием, Аталнурмайя даже не замечает, что дерево ожило, что мои руки сомкнулись на ее бедрах, что мое тело с пылом и охотой отзывается на всякое ее движение...
Наконец, она получает то, что хотела.
— Как тебе это удалось, Скользец? — шепчет она. — Как ты заткнул своей булавкой мою пещеру?
— Не льсти себе, Небесница. То, что ты называешь пещерой, всего лишь мышиная норка. И вспомни: шершень мал, но больно жалит...
— Это все еще ты, Скользец?
— Разумеется, я. И всегда был я. Когбосхектар до сих пор оглушен твоим заклинанием и в дело не годится. Забудь про него. Забудь навсегда. Больше ты его не увидишь.
Она подбирает накидку и неверными движениями, словно пьяная, закутывается в нее.
— Делай то, что должен, демон. Ступай своей дорогой. Я разыщу тебя в любом обличье.
На пороге я задерживаюсь. Мне снова приходит в голову навязчивая мысль, что Аталнурмайя должна кое-что знать об исчезновении своего отца. Уж слишком она спокойна и занята собой в то время, как ей полагалось бы убиваться, заламывать руки и обливаться слезами отчаяния.
Но ведь это легко проверить. Еще одно Измещение — чтобы рассеять все подозрения.
А если она ничего не знает? Если она и вправду такова, как есть, и нет резона требовать от нее того, на что она не способна? Любила ли она своего отца настолько, чтобы страдать из-за его пропажи?..