Чтение онлайн

Услышав шаги, Милана глаз не подняла, но прошептала:

— Он больше не вернется…

— И не нужно, — сказала Крада.

Подошла, присела на корточки перед несчастной женщиной. Рассмотрела наручь: золотой змей, свившийся в кольцо. Милана наконец-то взглянула на непрошеную гостью, удивленно дернулась:

— Ты кто?

— Путница, — ответила Крада. — Мимо шла, а тут такое…

— Да, путница, такое… — всхлипнула Милана.

Закрыло лицо руками, не выпуская из них браслета, вдруг быстро заговорила:

— Он под дверью ночами стоял: «Милая, пусти». Я долго не поддавалась,

хоть тоска изнутри выжигала, а голос точно его был — Чалика, мужа покойного. Кричала из-за запертой двери, что он умер, а он опять: «Посмотри сама, я живой. Открой и посмотри». А потом: «Больше меня не любишь?». И так спрашивал, что сердце зашлось. Как я могла не открыть? А потом… Его руки горячие, шепот до мурашек, он не был покойником — точно. Разве упыри умеют так любить, разве доступна им такая нежность и ласка? Чалик вернулся, не упырь. А они его…

Крада покачала головой:

— Верно, что не упырь. Упырь облик менять не способен. Но и не муж… Смраг-змей, вот кто!

— Они так же сказали, — с неожиданной злостью Милана отняла руки от лица и посмотрела прямо в глазе Краде.

Та даже отшатнулась, будто злоба могла ударить до боли.

— Все они… Счастья моего не желают. Завидовали всегда, что любовь у нас. Все перетерпели, через все препятствия прошли мы, чтобы вместе быть. При жизни разлучить не могли, да кто-то недолю навел. Вывел дикого зверя прямо на Чалика, чтобы наше счастье закатилось. Да только любовь-то не похоронишь, вот он и сумел путь Горынь-моста назад повернуть. Никто не мог, а мой муж — он такой. Ты говоришь не он, потому что не знаешь.

Милана слушать никого сейчас не станет. Поймет, только если душу избавит от тоски. Но слов в мире таких нет, чтобы ее утешить. Вдова билась в ее руках обезумевшей птицей.

— У меня батюшка четыре лета, как умер, — сказала тогда. — Очень его любила, думала, вместе с ним на ту сторону Нетечи перейти.

Милана вдруг притихла.

— И что? — спросила, словно очнувшись.

С жадной жалостью и пониманием спросила.

— Он ведуном был, — ответила Крада. — Олегсей из Заставы. Может, слышала?

Милана с удивлением кивнула:

— Конечно. У нас в Белой своего ведуна нет, в другие селитьбы за ним по надобности посылаем. Бывал Олегсей у нас, хороший человек. Так ты — его дочь?

— Дочь, — тяжело вздохнула Крада. — Плохая дочь. Мучила его в посмертии, все не решалась колом в сердце упокоить. Он ходил по привычке ко двору, чинил все до последнего, но разваливался, страдал очень. А я не решалась и не решалась отпустить.

Милана внимательно посмотрела на нее. Слезы высохли, на щеках остались только потускневшие бороздки там, где они бежали. В мутных глазах загорелись живые искры.

— А потом? Отпустила?

— Отпустила, — вздохнула Крада. — Только измучила очень. Из-за самолюбления. Думала, что люблю его, а на поверку оказалось, что не его, а себя. А когда сердце его колом пронзала — сама чуть не повредилась от боли, но для него это сделала.

— Бедная, — Милана погладила ее по голове белой тонкой рукой.

Сразу стала старше, какой и была на самом деле, а не той заполошенной и обиженной девчонкой, что казалась еще несколько

минут назад.

— Чалика мучаю? — задумчиво проговорила она. — Но если и так, как отпустить?

— Я плохой тебе надоумщик, — призналась Крада. — Видишь, сама-то…

— Они меня теперь стеречь станут, — сказала Милана, кивая на окно, из-за которого слышались возбужденные запыхавшиеся голоса.

Видимо, мстители тоже видели, как улетал Смраг-змей.

— Станут, — кивнула Крада. — А ты потерпи. Может, с кем-то еще слюбится. С кем-то реальным.

— Не слюбится, — покачала головой вдова. — Это как отрава. Один раз пригубишь, потом долго в крови гуляет. Не смогу теперь с кем-то…

Она замолчала, но Крада, хотя и не была искушена в сердечных делах, поняла. Слышала, что в нелюдях сладость необыкновенная, умеют они это. Только всегда сначала хмель голову кружит, после — похмельем нутро выворачивает.

— Он тебя иначе выпьет, — сказала грустно Крада. — Ни живая, ни мертвая станешь. Всю живу заберет, нелюдям в ней особый смак.

— Знаю, — ответила Милана. — Мне же говорили. А ты куда сейчас?

— Переночую, да дальше пойду. В Городище.

— Может, у меня? — предложила Милана, но тут же осеклась, словно заново увидев разгром в горнице.

— У тебя дел хватает, — покачала головой Крада. — Давай хоть немного помогу.

— Не надо, — в свою очередь отказалась Милана. — Моя ошибка, мне и исправлять.

И в самом деле.

Крада уже занесла ногу над порогом, когда Милана подскочила сзади, сунула в руку змеиную наручь.

— Это он подарил. Забери от греха подальше.

Крада хотела отказаться, но тут увидела, как во двор входит Волег. Парень был бледноват от слабости, все-таки совсем недавно встал на ноги, но довольно бодр. Он, кажется, даже обрадовался, увидев Краду: хмурое выражение не покинуло его лица, но глаза вспыхнули.

— Ты где ходишь? — ворчливо спросил он, гася радость. — Я уже везде обыскался.

— Здесь я, — ответила Крада, пряча наручь в походный мешок.

Дверь за ее спиной закрылась.

— Что ты там делала? — зачем-то спросил ее Волег.

— Беседу беседовала. А вы как — справились?

— Как видишь, — Волег не был многословен.

— Ну, раз все закончилось, пойдем к Тюре, — она спустилась с крыльца.

У Тюри их уже ждала душистая постель на сеновале и ужин — каждому по тарелке пшенной каши и по ломтю хлеба с малиновым вареньем.

— Крада… — будто кто-то позвал.

Она открыла глаза. Руку оттягивал подаренный накануне браслет. И это было плохо, раз сама Крада наручь на запястье не надевала. Честно сказать, она вообще, как сунула побрякушку в мешок, так про нее и забыла. Вернее, думала отдать Милане сегодня перед уходом. Наверняка вдова уже жалеет, что сгоряча подарила первой встречной такую дорогую вещь.

Крада съехала с сеновала вниз, выскочила во двор, надеясь на свету найти в свернутом теле червленого змея застежку: как-то же он наделся? Застежка не находилась. Браслет с руки не стягивался. Застрял, не лез через ладонь ни в какую.