Чтение онлайн

Он вошёл в меня резко, без предупреждения, глубоко, до конца, и я вскрикнула — не от боли, от внезапной полноты, от того, что он наконец здесь, внутри, настоящий. Он замер на секунду, приподнялся на руках, посмотрел мне в глаза — проверяя, всё ли хорошо, — и я кивнула, притянула его к себе, впилась ногтями в его спину.

— Двигайся, — прошептала я. — Пожалуйста, двигайся.

Он двигался быстро, с силой, с отчаянием — каждый толчок был как удар, как признание, как прощение. Я поднималась ему навстречу, наши бёдра сталкивались с хлопком, кровать скрипела, я не узнавала своего голоса — стоны вырывались сами,

высокие, безумные. Он держал мои запястья над головой одной рукой, другой — моё бедро, притягивал, входил глубже, и я чувствовала, как всё сжимается, как нарастает, как приближается край.

— Глеб, — выдохнула я, — я сейчас... я...

— Вместе, — прошептал он мне в шею, голос сорванный, хриплый. — Давай вместе...

Я кончила первой — резко, сильно, сжимая его внутри себя пульсациями, — и он последовал сразу, через секунду, вдавливаясь в меня до упора, замирая, судорожно выдыхая моё имя в мою шею.

Мы замерли так — сплетённые, задыхающиеся, потные — и я чувствовала его сердцебиение сквозь своё собственное, два бешено колотящихся органа, наконец бьющихся в такт.

Он упал на меня сверхом, тяжёлый, горячий, реальный. Я обвила его ногами, не пуская выйти, не пуская уйти.

Мы лежали молча долго. Потом он перевернул меня на бок, прижал к себе, укутал ногами, руками, всем телом — как будто боялся, что я исчезну.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, впервые произнося это вслух.

— Я знаю, — ответила я. — И я тебя.

Глеб

Потом мы лежали в темноте, в её узкой кровати, в пустой квартире, где не было ничего, кроме нас, — два человека, потерявшие всё и впервые за свою жизнь ничего больше не прятавшие.

Я держал её и думал: я нищ. У меня нет ни компании, ни имени, ни денег. Впереди суды и годы, чтобы расплатиться. По всем меркам, по которым я жил пятнадцать лет, я конченый человек.

И я никогда в жизни не был так богат.

Потому что в моих руках лежала женщина, рядом с которой я перестал быть один. Единственная, кто знал меня настоящим — со всем, что я сделал, со всей моей виной, со всем уродством, которое я в себе прятал, — и которая всё равно была здесь. Не потому, что не знала, какой я. А потому, что знала — и осталась.

Это и есть, кажется, единственное, что вообще чего-то стоит. Я понял это в тридцать четыре года, потеряв всё остальное. Поздно.

Но не слишком.

— Соня, — сказал я в темноту.

— М-м.

— У меня ничего нет. Ты понимаешь? Совсем ничего. Я начинаю с нуля.

Она приподнялась на локте, и я увидел в темноте, как она улыбается — той настоящей улыбкой, которую, она говорила, разучилась.

— Глеб, — сказала она. — Я начинаю с нуля уже десять лет. Я в этом профессионал. Я тебя научу.

И я засмеялся — впервые за все эти страшные недели, по-настоящему, от души, — в пустой квартире, в которой не было ничего, кроме двух начинающих с нуля людей.

Оказалось, для начала этого достаточно.

Оказалось, этого даже много.

Меньше

чем через год после того дня я стояла у больших окон загородного зала, в простом платье, с бокалом, и смотрела, как женятся Кирилл и Ева.

Сентябрь в этот год постарался — за стеклом стояло золото, тяжёлое, спокойное, какое бывает только в начале осени, когда лето уже всё отдало и ничего не жалеет. В зале было немного людей, все свои. И я — впервые в жизни на чьём-то празднике не под прикрытием, не считая выходы, не работая зал. Просто гостья. Просто человек, которого позвали, потому что он свой.

Это «свой» я заслужила тяжелее всего, что когда-либо зарабатывала.

Я смотрела на них всех и видела то, чего не было ещё год назад.

Лица без стыда.

Год назад мы все не могли смотреть друг другу в глаза. Артём не мог смотреть на Игоря, Игорь — на Артёма, оба — на меня, я — на Полину, Полина — на всех сразу. Мы ходили, опустив головы, каждый со своей виной, и эта общая опущенная голова была хуже любой ссоры.

А теперь они стояли в золотом сентябрьском свете, и у них были чистые лица.

Артём — свидетель Кирилла, прямой, спокойный, тот, кто год назад пошёл к следствию сам и сказал «я соучастник», а не спрятался. Он заплатил. Они все заплатили — штрафами, репутацией, годами разгребания, бессонницей. Холдинг устоял, но потрёпанный, переставший делать вид, что он чистый. И от этого, как ни странно, все они стали легче. Оказалось, что нести вину открыто — легче, чем прятать её под безупречным лицом. Я могла бы сказать им это десять лет назад. Я сама это узнала только теперь.

Игорь стоял у дальней стены — в своей всегдашней позиции наблюдателя, с бокалом, к которому почти не притронулся. Он всегда так. Но что-то в нём за этот год сдвинулось: он больше не выглядел человеком, который сторожит выход. Он выглядел человеком, который наконец позволил себе просто быть в комнате. Я знала, отчего. Точнее — от кого. Но об этом позже.

Полина поймала мой взгляд через зал и улыбнулась мне. По-настоящему. Той улыбкой, которой я ждала почти год.

Мы помирились не сразу.

Она держала слово — то, что сказала в кафе: «мне нужно время, не знаю сколько». Времени ушло полгода. Полгода я не писала и не приходила, как она просила, и это было одно из самых трудных молчаний в моей жизни, труднее даже того, которым я когда-то молчала про письмо. Потому что то молчание было трусостью, а это — уважением. Я впервые в жизни ждала человека, не пытаясь его просчитать, не подталкивая, не строя ходов. Просто ждала, оставив ей право решить.

А потом, весной, она написала первая. Одно слово: «Приходи».

Я пришла. Мы сидели на её кухне, пили чай, и она долго молчала, а потом сказала: «Знаешь, что меня в итоге переломило? Не то, что ты вытащила Глеба. А то, что ты полгода не нарушала моё „не приходи". Враг бы нарушил. Враг бы давил. А ты ждала. Так ждут только те, кто правда уважает. Я поняла, что не могу больше держать дверь закрытой перед человеком, который год стоит под ней и не ломится».

Я не сказала ей, что это она меня научила — ждать, не ломясь. Что я всю жизнь только и делала, что ломилась, считала, продавливала. И только потеряв всё, научилась стоять под дверью и ждать, пока откроют сами.