Серые земли-2 (СИ)
Шрифт:
Она устроилась у ног Болеслава.
Хрупкая женщина в темно — синем платье, которое подчеркивало удивительную ее красоту. Она сидела на плетеном кресле, и в левой руке держала стопку листов, а на коленях ее лежала изящная папка, в которую листы отправлялись…
Та самая незнакомка из парка.
Ныне она выглядела несколько иной, пожалуй, старше, серьезней, но все же это была именно она.
Гавриил смотрел.
И слушал.
— Князь стремительно обрастал клочковатою шерстью. Глаза его пылали алым, будто бы угли из самой Хельмовой преисподней. На руках появились
…на встречу с писательницей явилась почти сотня дам, самого разного вида. Молодые и не особо молодые, и такие, чей возраст Гавриил затруднился бы определить… и в нарядах роскошных, и в платьях весьма простых, пусть и опрятных…
— Она же смотрела, не в силах отвести взгляд. Сердце Эсмеральды разрывалось меж любовью и страхом. И протянув руки к князю, она взмолилась: «Если ты желаешь убить меня, то убей быстро…». Он же ответил утробным рыком… а пламя очей сделалось ярким.
Писательница перевернула лист.
Женщины смотрели на нее неотрывно, жадно, боясь упустить хоть бы слов.
— Он же отвечал ей хриплым голосом. «Нет, моя любовь… как могу я причинить тебе вред? Это противно самой сути моей…».
Кто-то тоненько всхлипнул.
— Князя сжигало желание немедля заключить Эсмеральду в свои объятья и предаться с нею запретной страсти. Однако разве мог бы он поступить подобным образом с той, которая была чиста и невинна, подобно первому весеннему цветку? Разве он не любовался ею исподволь, не смея приблизиться, ибо ведал о проклятьи своем…
Полная женщина в розовых шелках смахнула слезы.
— И ныне он пребывал в уверенности, что Эсмеральда, узнав об ужасной его тайне, уйдет, чтобы никогда больше не возвращаться. Он смотрел на прекрасное ее лицо, и страсть сменялась нежностью. Не зная, как выразить чувства, переполнявшие его, князь протянул руку, и уродливый черный коготь коснулся щеки Эсмеральды. «Прости, — сказал князь и голос его дрожал, — я посмел надеяться, что буду счастлив, но теперь знаю точно: счастье — не для меня. Я обречен на вечное одиночество… одиночество в ночи».
И писательница закрыла папку.
Женщины плакали.
Кто-то тайком смахивал слезы, кто-то, как худощавая девица в зеленом платье, рыдал открыто, не стесняясь этакого чересчур уж вольного проявления чувств. Кто-то лишь вздыхал, покусывая губы.
— Но они… — девица громко высморкалась в кружевной платок. — Они ведь будут вместе? Будут счастливы… они такие…
— Будут, — ответила писательница. — В третьей части моей саги… я решила назвать ее «Одиночество в ночи».
— Очень романтично!
— Во второй части князь уйдет на войну, чтобы погибнуть с честью. Но его только ранят, а в госпитале он узнает, что опекун Эсмеральды собирается выдать ее замуж за недостойного человека…
— Какой кошмар!
— Он будет очень страдать, — писательница погладила папку с нежностью. — Впрочем, она тоже… в третьей части князь поспешит вернуться, но опоздает… он появится в храме уже после венчания…
Совокупный вздох был ей ответом.
— Князь похитит Эсмеральду, потому как будет не способен представить ее в чужих объятьях… а муж ее подаст жалобу королю… в общем, там все очень
сложно, но потом его повесят.— Короля?
Писательница нахмурилась, похоже, подобный поворот сюжета ей в голову не приходил.
— Нет, — с явным сожалением ответила она. — Мужа. Он окажется изменником родины, мздоимцем и просто сволочью.
Дамы хором согласились, что в таком случае ничтожного этого человека всенепременно следует отправить на виселицу.
Или на плаху.
На плаху даже романтичней…
— Пожалуй, — писательница прикусила перышко. — Это будет очень драматично… он восходит на эшафот… рассвет встает… белая рубаха, ветер развевает длинные его волосы… и грозно высится палач с топором… и он говорит, что все делал ради любви к Эсмеральде… а она рыдает… ей очень жаль мужа, но она любит князя…
Гавриил потряс головой.
Все-таки в ней сия история, пусть и не прочитанная, не укладывалась.
— Он просит прощения у Эсмеральды… и она его прощает… и после казни они с князем отправляются в храм, чтобы сочетаться законным браком. Все счастливы.
Надо полагать, помимо казненного супруга, хотя, возможно, и он обрел свое счастье в посмертии. Гавриил сунул палец в ухо.
— А… простите… князь так и останется волкодлаком? — подняла руку дамочка в сером платье, по виду, или гувернантка, или нянька.
— Я пока еще не решила… — призналась писательница. — Возможно, сила истинной любви снимет проклятье, и он станет обыкновенным человеком. А может, и волкодлаком будет, но хорошим…
— Хороших волкодлаков не бывает.
Это прозвучало как-то слишком уж громко, и Гавриил не сразу понял, что это он сказал.
И был услышан.
Женщины повернулись к нему… вспомнился вдруг приютский птичник, в котором обретались самые разные куры, от беспокойных, беспородных несушек, каковых в любой деревне имеется множество, до рыжих гершанских, ленивых, неповоротливых, зато красивых в рудом своем оперенье. Были там и белоснежные вассеры, и мелкие, кривоногие кутейманы, чьи яйца потреблял исключительно отец — настоятель, ибо были они не то особо вкусны, не то особо полезны.
Главное, что работать на птичнике Гавриил не любил.
И куры ему платили взаимностью. Стоило войти, как разом оне забывали о своих, курячьих делах, поворачивались к Гавриилу и смотрели.
По — птичьи смотрели, не мигая.
И глаза их виделись пустыми, страшными.
— Простите, — нежный голос писательницы разрушил морок. — Что вы сказали?
— Хороших волкодлаков не бывает, — повторил Гавриил. — Волкодлак — порождение Хельма. И даже в человеческом обличье он, как правило, неприятен.
Вспомнилось.
И холодом потянуло по плечам. Захотелось исчезнуть, как в те разы… сделаться еще более мелким, ничтожным, забиться под лавку или, на худой конец, книжный шкаф, ибо лавок в библиотеке не стояло.
— В волчьем же он к разговору вовсе не способен. Волчья глотка устроена иначе, чем человеческая. И все эти признанья в любви… они какие-то… неправильные. Волкодлак к нежностям не снисходит.
С каждым его словом писательница мрачнела все сильней.
И Гавриил смутился.