Серые земли-2 (СИ)
Шрифт:
Делал пометки.
Одну.
А затем другую… и третью… и в скором времени он ясно осознал, что именно следует искать.
Девушек.
Темноволосых, темноглазых девушек, каковые пропали без вести.
Первая, Марьяна Загорска, была дочерью лудильщика, и пропала полгода тому. Полиция отнеслась к исчезновению ея без особого энтузиазму, напомнив, что Марьяне уже случалось уходить из дому не раз и не два… и оттого преисполнились они уверенности, что и ныне девка сбежала от крепкое отцовское руки. Благо, лудильщик не отрицал, что любил поучить девку…
Дело сие было столь обыкновенным, что всенепременно прошло
И не просто цветц — багряные розы сорта «Королева Эстель» по ползлотня за штуку. Этакое богатство обыкновенным Марьянкиным кавалерам, коих, к слову, имелось множество, было не по карману.
Марьянку нашли спустя неделю.
В канаве. Задушенной.
И дело закрыли.
А и вправду, все ж ясно… добегалась девка. «Охальник» назвал убийцу романтиком, помянувши и про шелковую ленту, и про красную розу на груди…
Гавриил отстранился.
Лента.
Пан Зусек что-то вчера говорил про ленты… и коль память не подводит, а Гавриил надеялся, что в ближайшую сотню лет память его не подведет, то именно про ленты красные… и даже не просто красные, но исключительно оттенка темного…
Лента.
Розы.
И пропавшие без вести брюнетки.
Верно, если бы их нашли, как Марьяну, с лентой и розами, полиция не пропустила бы появление нового душегуба, но он оказался доволи умен.
Нет тела? Нет и расследования… а есть объявления на последней полосе с описаниями, с обещаниями вознаграждения от безутешных родственников… изредка, ежели позволяло состояние, то помешали и снимки.
Без малого — дюжина…
— Извините, — он вдруг очнулся, поняв, что сидит в библиотеке давно, так давно, что за стрельчатыми окнами уже темно, хоть бы и темнеет ныне поздно, после десятого часу. И значит, просидел Гавриил над столом весь день.
О том и спина говорит, ноет немилосердно, разогнутся и то с трудом выходит, со скрежетом.
Глаза болят, чешутся.
И есть охота… но мысль о еде Гавриил отринул с гневом: люди пропадают, а он про кашу думает… и еще об иных, естественных надобностях, думать о которых в подобном месте и вовсе святотатство. Впрочем, организму его, истомившемуся непривычным умственным трудом, были чужды столь высокие материи. Организм желал…
Желание его Гавриил исполнил, благо, в королевской библиотеке клозет имелся.
Он возвращался в залу периодики, когда услышал этот голос. Бархатистый, с надрывом…
— И пламя страсти вспыхнуло в ее груди с неудержимой силой! — голос проникал сквозь тонкие стены, полки с книгами, и сами книги.
Голос заставлял клониться ниже пухлых нимф и тощих муз, которые, казалось, готовы были отложить, что арфы, что свирели, что иной музыкальный инструмент, коему были верны в последние полтораста лет.
— Она ощутила, как слабнут колени, а в животе рождается неведомое томление, словно бы там трепещут крылами сотни бабочек…
Гавриилов живот заурчал.
Он сейчас не отказался бы и от одной, конечно, лучше бы не бабочки, до бабочек Гавриил был не большим охотником, предпочитая дичь покрупней, помясистей.
— Но все же Эсмеральда нашла в себе силы разорвать прикосновение рук…
Совокупный вздох заглушил окончание фразы, и музы скривились. Они не отказались бы спуститься пониже, ибо на сводчатых потолках было прохладно,
неуютно, да и слышно не очень-то хорошо.— Молю… — голос теперь звенел. — Молю пощадить мою честь!
— Тоже слушаете? — библиотекарь возник за спиной беззвучно, и Гавриил с трудом удержался, чтобы не ударить.
Нельзя же так с людьми.
В библиотеке.
— Кто это?
— Это… писательница одна, — библиотекарь произнес это так, что стало очевидно: писательницей он сию женщину не считает и вообще относится к ней снисходительно.
Это Гавриилу не понравилось.
Вот он писателей уважал.
И живьем ни разу не видел, а потому полагал отчасти существами куда более мифическими, нежели волкодлаки, поелику последних он как раз и видел, и не только видел.
— Встречу творческую проводит. С поклонницами, — библиотекарю было откровенно скучно.
Ему хотелось домой, ибо там ждала мама и, что куда важней, ужин из трех блюд, а после — любимое кресло у камина и книга… матушка утверждала, что книг ему хватает и в библиотеке, но втайне гордилась, что единственное чадушко вечера проводит дома, не ходит, ни по кабакам, ни по девкам.
Увы, мечтам библиотекаря не суждено было сбыться.
О встрече договаривались загодя, и грозила она затянуться до поздней ночи, что было, конечно, нарушением всех правил, да вот беда, супруга главного смотрителя библиотеки являлась страстною поклонницею сей дамочки…
В общем, жизнь была тяжела.
— Она смотрела в его глаза, которые наливались краснотой… — меж тем продолжала писательница, иным, бархатистым голосом. — Зловеще вздымалась за спиной его луна… свет ее отражался в зеркалах…
Кто-то отчетливо всхлипнул.
— Слушать это не могу… — проворчал библиотекарь и кинул в рот орешек.
Вообще-то правилами было строжайше запрещено есть на рабочем месте, ибо имелся для подобной надобности особый кабинет, однако же до кабинета того поди доберись. И то, орехи — вовсе не еда, перекус малый.
— Не слушайте, — проворчал Гавриил, которого раздражал и запах еды, и сам человек, невысокий, полнотелый, но какой-то переполненный чувством собственного достоинства.
Он окинул Гавриила взглядом, в котором привиделось и сожаление, и презрение — все ж таки библиотекарь весьма рассчитывал на беседу, каковая хоть как-то да развеяла бы скуку нынешнего вечера — и поджал толстые губы.
Уходил молча, горделивой походкой человека, оскорбленного до глубины души.
И стало даже стыдно.
Немного.
— Эсмеральда застыла в ужасе. Она глядела на князя и не узнавала его… того человека, которого знала, как ей казалось, очень хорошо. Того, кому отдала свое сердце… — голос манил.
И звал.
И Гавриил, не способный устоять перед этаким искушением, двинулся на зов. Он ступал осторожно, столь осторожно, сколь позволяли сие новые туфли со скрипучею подошвой.
Он крался, страшась и того, что поймают его за недостойнным сим занятием, и того, что заметят…
Встреча проходила в малой зале, главною достопримечательностью которой было изваяние короля Болеслава Доброго, основателя библиотеки. Изваяние было, как и положено памятникам подобного толку, внушительным, и пусть несколько лишенным портретного сходства с оригиналом, зато величественным, вызывающим у посетителей библиотеки трепет, уважение и иные верноподданические чувства.