Сердце скульптора
Шрифт:
— Что ж, сообщай, я слушаю.
— Как я понял, господин, хоть ты и платишь ему жалованье, но Ви всё ещё твой раб, а не наёмный слуга?
— Это так, но что из того?
— Насколько мне известно, ты приобрёл его, скажем так, за очень скромные деньги. Но теперь уже видно, какого уровня этот раб на самом деле. Прежде он наверняка стоил не меньше десяти-пятнадцати тысяч, если не больше.
— Сколько-сколько? — не сдержался Иннидис: неужто сравнение с ценой дома было не таким уж преувеличением?
Ортонар по-своему понял его возглас.
— Сейчас, конечно, за него такие деньги не дадут, всё-таки он немного… хм… подпорчен. Но половину от этой суммы или около того выручить, полагаю, можно. Так что продать его будет ещё выгоднее,
Пять тысяч аисов, подумать только… Это всего лишь немногим меньше его обычного (без приятных внезапностей) годового дохода. И это даже не полная стоимость таких невольников. Какое безумие!
— Об этом не может быть и речи, Ортонар, — вздохнул Иннидис. — Я не стану продавать Ви, и рабом он тоже не навсегда останется.
— Я так и подумал, господин. Но обязан был уточнить.
Управитель склонил голову, мягко улыбнулся — улыбка осветила и его глаза, — затем перешёл к другим темам.
Иннидис слушал, задавал вопросы и отвечал, одновременно умудряясь размышлять, что же ему всё-таки делать с Ви. Надо будет поскорее решить что-то с его освобождением. Будучи безобразным измученным невольником, юноша не привлекал к себе пристального внимания. Но теперь-то всё иначе. Однажды кто-нибудь из лиасской знати может заметить его, если уже не заметил, и захочет узнать, откуда у Иннидиса такой дорогой раб. И ведь в историю о шахте никто не поверит, что самое забавное. Зато если выяснится, что бумаг на Ви у него вовсе нет, то парня заберут и продадут на торгах в пользу городской казны, а ему самому назначат немалый штраф, и это в лучшем случае. О, если бы он только мог знать заранее, что спасение больного, никому не нужного и не интересного невольника обернётся такими сложностями!
«А если бы и знал, то что? — спросил себя Иннидис. — Оставил бы его умирать?»
Нет, не оставил бы, конечно. Но хотя бы настойчивее требовал замены всех бумаг, а не отложил бы это на потом и не пустил бы на самотёк из-за собственной беспечности, отправив соответствующий запрос на шахту лишь однажды и не получив ответа.
Можно было бы выдать его за Киуши (с позволения Хатхиши), но это ненадежно хотя бы потому, что возраст заметно отличается: Киуши сейчас уже исполнилось бы сорок, и это указано в его поступном листе и купчей. Поэтому лучше всё-таки постараться и каким-то образом раздобыть нужные бумаги на Ви. Если они не утрачены безвозвратно и не уничтожены, то это можно будет сделать.
Что-что, а искать рабов и сведения о них Иннидис умел и знал, как это делается. Научился ещё в юности, когда, словно проклятый, разыскивал своего Эйнана. Именно из-за такого его опыта Хатхиши и обратилась к нему за помощью, чтобы найти своего сына. Как свободная горожанка выкупить-то его она могла сама, а вот выяснить, где он, у неё не получалось.
Сейчас, раз шахта перешла в собственность Роввана Саттериса, можно было надеяться, что отыскать нужные сведения и получить документ окажется немного проще, чем это было бы при прежнем владельце. Тем более что Ровван — один из немногих высокородных, кто с симпатией относился к Иннидису. Вероятно, он пойдёт навстречу и пустит порыться в записных книгах. Из них можно будет узнать номер и вид поступного листа на Ви, в котором уже будут указаны все известные данные о нём: родился ли он рабом или был захвачен в рабство, сколько ему лет, кто были его предыдущие хозяева, сколько раз, куда и кому его продавали. Если найти этот лист и, договорившись с Ровваном, заполучить его, а затем оформить на его основании купчую (себе же), то потом можно будет выписать и освобождение.
Имя «Ви» наверняка ненастоящее. Скорее всего, это сокращение по первым двум символам: так часто делали в подобных местах. Но пока это неважно, ведь и в записные учётные книги, скорее всего, тоже внесены только это прозвище вместе со сведениями о поступном листе и дне поступления. Но проверять всех
Ви, побывавших на руднике за последние годы, никакого времени не хватит. Поэтому прежде чем лезть в записи, надо, чтобы парень вспомнил, как давно очутился на шахте.— Отправь ко мне Ви сегодня вечером. Пусть придёт сразу, как поужинает, — сказал Иннидис в конце беседы.
После управителя приходил счетовод: отчётов накопилось множество, но ничего особенного в них не содержалось. Не считая трат на поездку и обучение, все доходы и расходы не отличались от обычных.
Ближе к вечеру Иннидис наведался к градоначальнику: рассказать о своём путешествии и передать заказанные украшения, которые, надо думать, вскоре обовьют руки и шею Реммиены. Можно было бы отправить к Милладорину браслеты и ожерелья надёжным посыльным, но Иннидис посчитал, что куда выгоднее явиться лично. Хорошие отношения с градоначальником иногда здорово облегчают жизнь, и надо пользоваться случаем, чтобы освежить их.
С теми же соображениями Иннидис посетил и Роввана Саттериса — вручил ему маленький горшочек с чёрным медом, которым Эшмир так славился, и запечатанный кувшин с одним из лучших тамошних вин. Раз уж предстоит в скором времени просить вельможу о помощи и о том, чтобы он закрыл глаза на кое-какие мелочи и нарушения, то, опять же, лучше было напомнить о себе лично.
У Роввана он пробыл допоздна, у него же и поужинал, рассказывая обо всем, что видел и слышал за морем, заодно отдал его дочери маленький, с ладонь размером, портрет царя Адданэя: он уже давно обещал его сделать и даже сделал, но до отъезда так и не передал, руки не доходили.
По возвращении домой Иннидис только и мог, что без сил рухнуть на кровать и уснуть. Какая уж там беседа с Ви? Не до него сейчас. Так что он велел управителю перенести разговор с ним на утро.
***
Иннидис сидел на бархатной подушке в бронзовом кресле посреди своих покоев, а Ви стоял перед ним, склонив голову и опустив глаза.
Ну просто сама скромность! И не скажешь, что ещё позавчера танцевал, бросал на зрителей манящие взгляды и улыбался без всякого стеснения. Сейчас о том танце напоминали только слегка поблёкшие узоры на кистях рук и предплечьях. И ещё волосы. В них, как и тогда, поблескивали цепочки, кольца и золотистые нити, переплетённые с десятком тончайших косичек поверх распущенных волос. Свет падал на него сзади, из окна, заставляя все эти украшения ещё ярче играть и переливаться. Косички были тугие и гладкие, а не растрёпанные, как после сна, и это значило, что заплёл он их только что, этим утром, скорее всего, ещё до завтрака. И не жаль было времени?
Остальных украшений на нём, конечно, уже не осталось: раздобытые Аннаисой специально для представления, они вернулись законным владельцам.
— Я рад, что ты полностью выздоровел и так сильно преобразился, — начал Иннидис издалека. — В первые минуты я тебя даже не узнал.
Взмах ресниц, быстрый взгляд — и снова глаза в пол.
— Это стало возможным лишь благодаря твоей доброте, господин, заботе Хатхиши и терпению всех остальных в этом доме. Да вознаградят вас всех боги, господин.
А говорит-то как складно, и голос такой музыкальный и спокойный. Куда только делась былая встревоженность речи?
Он смотрел на этого человека и никак не мог увидеть в нём прежнего Ви. Два образа упорно не желали соединяться воедино. Неужели это тот самый доходяга, израненный и истощённый, который лежал на пороге его дома при смерти, от которого разило гноем и нечистотами? Тот самый, который так испугался пса, что начал задыхаться и обмочился от ужаса? Тот, который кричал и плакал ночью от страха? В конце концов, неужели это тот самый недотёпа, который, сбиваясь, путаясь и волнуясь, просился где-нибудь искупаться? Которого Аннаиса за глаза иногда называла уродцем? На него намекали только шрамы от собачьих укусов на кистях, видимые вблизи сквозь узоры и совсем незаметные издалека.