Сердце скульптора
Шрифт:
— Тогда сейчас приди в себя, не стой на месте и делай свою работу. И вот ещё что: я заметил, что с утра, а иногда и днём, ты готовишь себе кофе.
— Да, господин, — настороженно признался Ви, не зная, чего ожидать от такого вопроса.
Ортонар же неожиданно и с задором усмехнулся.
— Я буду благодарен, если с утра ты будешь готовить его и для меня тоже. С меня зерна для нас обоих, с тебя кофе. Я, видишь ли, люблю этот напиток, но никогда не могу приготовить его как следует, а тебе, думаю, дороговато покупать зерна. Так что можем помочь друг другу. Как тебе такой уговор?
— Конечно… С удовольствием, господин управитель, — с улыбкой пробормотал Ви, чувствуя, как тает настороженность.
Какой-то частью сознания
О, как бы Ви обрадовался, если господин, вернувшись из своей поездки, позволил бы ему и дальше жить и работать здесь! Вряд ли во всем мире найдётся ещё хоть один господский дом, хоть одно место, где к безобразному и слабому рабу отнесутся с таким же милосердием.
***
Никогда прежде не совершавший морских путешествий, Иннидис полагал, что большую часть дороги проведёт на палубе, будет глазеть на море, наслаждаться солёным ветром, любоваться высокими волнами и наблюдать за чайками и бакланами. Не тут-то было. На палубе он и впрямь провёл большую часть пути, но если в первый день ещё успел немного этим насладиться, то всл оставшееся время страдал от мучительной тошноты и рвоты и думал, что сдохнет прежде, чем корабль пристанет к берегам Эшмира.
В трюме ему было и того хуже: там помимо качки мутило ещё и от тяжёлого удушливого воздуха, в котором стояли запахи прелого тряпья, соли, тухлых остатков провизии с предыдущих плаваний, крысиного помёта и грязных человеческих тел.
Поначалу, чтобы как-то отвлечься от телесных мук, Иннидис заводил беседы с мореходами, расспрашивал их об Эшмире, но узнал немногое. Простые моряки обычно не бывали дальше порта и ближайших к порту таверн, ну а купец, который вёл корабль, равно как и его ближайшие помощники, не горел желанием общаться с назойливым попутчиком и отделывался короткими незначительными фразами. В итоге Иннидис оставил их в покое и отдался во власть собственных мучений.
Его постоянно рвало, хотя казалось, что уже и нечем, бросало то в пот, то в дрожь, голова болела и кружилась, он почти не мог спать и думал, что в Эшмир вместо него доберётся труп.
Он и впрямь чувствовал себя полутрупом, когда наконец всё-таки сошёл на берег, под моросящий дождь, где на него навалились крики моряков и продавцов рыбы, ржанье лошадей и скрип телег. Сизые камни портовой площади, испятнанные бурой грязью, блестели от влаги. В воздухе разливалась вонь рыбы, подгнивших водорослей и нечистот, сквозь которую еле пробивался запах печёных мидий. Тут и там сновали люди в шерстяных штанах и рубахах, таскали какие-то мешки и ящики, что-то грузили и выгружали, гомонили на непонятном наречии. Бродили оборванцы, выпрашивая то ли еду, то ли монеты, стояли потасканного вида женщины в на удивление открытых для такой погоды нарядах. Ему, например, было холодно даже в плотном шерстяном плаще и закрытых ботинках.
Иннидис уселся на свой сундук, который сгрузили на причал корабельные рабы, и уронил голову на руки. И куда он, придурок, собрался? Толком не зная языка, не имея точного представления, куда идти или ехать, имея с собой только записку для каких-то знакомых знакомого… и деньги.
Деньги, да. Они способны сильно облегчить почти любую задачу. Только бы его здесь не ограбили: чужеземный путник, с растерянным, усталым, удручённым видом сидящий на сундуке, казался слишком лёгкой добычей.
Иннидис встал, отряхнулся, одёрнул плащ и властным господским жестом
подозвал ближайшего носильщика: что-что, а вельможная уверенность во всех краях выглядит примерно одинаково.Кое-как объясняясь жестами, междометиями и немногими знакомыми словами на эшмирском, он всё-таки смог донести до рябого коренастого носильщика в запачканной тёплой рубахе, что же ему требуется. Этот же носильщик потом за дополнительную монетку помог договориться с извозчиком.
Уже к вечеру Иннидис был принят гостем у эшмирского купца в его одноэтажном (что было непривычно), но очень длинном толстостенном доме с низкими потолками и узкими маленькими окнами. Эшмир был куда прохладнее Иллирина, и такое построение жилища помогало сохранять тепло.
Прочитав записку, купец понимающе закивал, похлопал себя по груди, обтянутой сребротканым кафтаном, и сразу же указал Иннидису на место за приземистым столом, возле которого не было ни стульев, ни скамей или табуретов — только овальные войлочные подушки с бахромой по краю. Два раба внесли в дом сундук, оставив его возле стены, а пожилая рабыня поставила перед Иннидисом миску с мясной похлёбкой и кувшин с тёплым и пряным молочным напитком, которого он никогда раньше не пробовал, да и сейчас вкуса почти не ощутил — ни напитка, ни похлёбки. Настолько был голоден и настолько устал, что быстро проглотил всё предложенное, толком не успев распробовать. А потом сразу же и уснул на предоставленном ему месте в другом конце дома.
У купца и его жены он провёл несколько дней, после чего отправился дальше, оставив им в дар шёлковые ткани, которыми так славился Иллирин и которые Иннидис намеренно захватил с собой, чтобы было чем благодарить состоятельных эшмирцев — не монетки же им давать, как прислуге или простонародью.
Купец нарисовал ему на кусочке старой кожи целую карту, как добраться до Сагдирской школы, и Иннидис ею воспользовался, объясняясь с очередным извозчиком.
В этот раз, отдохнувший, он внимательнее и с куда большим интересом глазел вокруг. Несмотря на тусклую морось, приглушавшую все цвета, портовый город, в котором он оказался, виделся довольно ярким местом. Среди пёстрых низких зданий, похожих на жилище купца, встречались также и многоэтажные дома из жёлтого, красного, белого и голубого камня, а вдоль тёмно-серых мостовых тянулись вечнозелёные пирамиды кипарисов.
Эшмирцы, одетые в разноцветные кафтаны, тоже привносили в окружающее яркие краски. Местная знать к одежде явно относилась так же внимательно, как иллиринская, только сама одежда была другой: многослойная, длиннополая, со множеством пуговиц. Внешне же эшмирцы отличались от иллиринцев более широкими лицами и крупными чертами. И если местные женщины выглядели просто рослыми и статными, то многие мужчины казались могучими, прямо как Мори.
Сагдирская школа, куда Иннидис добрался на следующие сутки, совсем не напоминала те заведения для учёбы, которые он встречал в Иллирине. Она вообще не была каким-то отдельным зданием — то оказалась целая долина, в которой, словно в городе, стояли дома и домишки, башни и особняки, и в каждом из этих строений текла своя жизнь. Отличалось же это место от города тем, что все дома здесь были белого цвета, а по проложенным между ними деревянным дорожкам не ездили наёмные извозчики, а на улочках не стояли ремесленные мастерские и торговые лавки — всё что нужно, сюда завозили и так.
Каждое утро, почти одновременно с ударом большого медного колокола, в долину въезжали крытые повозки, но вглубь никогда не продвигались — останавливались, не доезжая до первых домов. Там они сгружали на землю съестные припасы, материалы для работы, какие-то необходимые для жизни мелочи, а затем местные прислужники грузили всё это в двухколесные ручные тачки и развозили по разным концам долины. Иногда на повозках приезжали натурщики и натурщицы, которые чаще всего оказывались рабами, и прислужники уводили их в дом, который так и назывался — приют для натурщиков.