Чтение онлайн

— Не трожь моего сына! — крикнул он.

Как дрожали его губы! Отец дышал часто, все время задыхался. Он болел астмой. В груди не хватало воздуха. А Мартинас дышал легко. Когда он шел в школу, в бору кричала кукушка. Трона извивалась через лес, и он знал каждый изгиб тропы. На опушке бора росли ясени. Учитель, немец-холостяк, бил его по пальцам ясеневой линейкой. Он громко кричал:

— Подойди!

Мартинас подходил к столу. Лицо у учителя было бесстрастное. Он поднимал линейку, махал ею в воздухе, а потом внезапно ударял по руке, положенной на стол.

— Теперь, надеюсь, не забудешь, что передо мной надо стоять на вытяжку?

— Не забуду, — отвечал Мартинас.

Он никогда не плакал. Даже тогда, когда его безжалостно избивала мачеха. Но с той поры он стал ненавидеть людей.

Мартинас разделил людей на две категории: на тех, которые бьют, и тех, которых бьют. Это было ясно и понятно. Учитель в гимназии даром раздавал прекрасно напечатанный альбом фотографий: «Адольф Гитлер — друг детей». На всех снимках фюрер улыбался детям, а Мартинас не знал, что кровавые диктаторы обожают сниматься с детьми. По Клайпеде шагали немцы, одетые в коричневое.

— Хайль! — кричали старики в коротких, коричневых штанах.

— Хайль! — кричала мачеха.

Бум-бум! — гремят барабаны. Это не кукушка кукует. Это шагают сильные мира сего. Избранная нация, которую никто не смеет бить. И Мартинас хотел быть одним из тех, кого никто не бьет. Которые бьют других.

Он поет. Легкие у него отличные. Девушки смотрят на крепкую фигуру Мартинаса. Мартинас дышал воздухом зеленых полей. Мускулистые руки. Здоровые легкие. Самый сильный парень в округе. Когда он обнимает Хильду, она склоняется к нему, словно лилия. У Хильды зеленые глаза и золотые косы. Семнадцать лет Хильде. Там, в городском парке, в полночь. Его рука на ее коленях. Рука не может успокоиться. Пальцы дрожат и трепещут. Жаркая летняя ночь. Жаркий ветер, и они в вихре ветра.

— Нет, не сейчас, Мартин.

— Позволь…

— Нет… когда поженимся.

Молодой конь, которого взнуздали. Его мышцы напряглись, дрожат; он взнуздан; нежная, но крепкая рука Хильды держит узду.

— Нет…

— Началась война. Мы можем расстаться.

Она смеется.

— Мы поженимся. Ты купишь мне кольцо в магазине Куршайтиса?

— Да. Я куплю все, что ты захочешь.

— У тебя нет денег.

— Я заработаю. Мне предлагают работу в городе.

Она молча смотрела на звездное небо, где рычит самолет. Самолет отдаляется, но в душе еще долго остается грозное эхо. Ночь душная и жаркая. Мартинас, ты молод и несмел. Слышишь, самолет в небе. Его рычание что-то предсказывает тебе. Но что? Мартинас, ты теперь с сильными… У тебя здоровые легкие, сердце бьется ритмично (может, немного ускоренно теперь), и кровяное давление в норме. А глаза? Глаза как у сокола.

— Такому здоровью можно позавидовать, — сказал врач, когда Мартинас нагишом, смущаясь, стоял перед медицинской комиссией. Его очень внимательно прослушали и ощупали.

Как лошадь на рынке. Сколько лет? Сколько зубов? Какие ноги?

Отлично. Отлично. Хорошая лошадка. Сейчас ей дадут крылья, чтобы она могла летать.

— В авиацию, — сказал председатель комиссии.

Крутятся пропеллеры бомбардировщика. Крутится военная машина. Куда ты попал, Мартинас? С зеленых полей — в металлический гроб. Ты живой человек, Мартинас, но офицерам не интересны твоя воля и желания. Ты никто теперь. Только номер, выдавленный на металлическом знаке, который висит у тебя на груди. Люфтваффе. «Черная эскадрилья».

Самолеты все летят на восток. Небо дрожит от их рева; они несут такие штучки, которые, упав, поднимают много шума и бороздят землю словно пахотное поле. Самолеты кропят землю кровавым дождем. Но человеческие кости не дают всходов, и земля тихо стонет, скрыв в своем чреве мертвый плод. Да, Мартинас, ты сеешь семена смерти. Ты сыплешь их на Лондон, на город, в котором ты не был, который не сделал тебе ничего плохого. Вся его вина в том, что он — английский город. Несколько часов полета через Северное море. Руки сжимают штурвал. Ночь. Звезды, как тогда в городском парке, когда он гладил колени Хильды. Непривычное чувство могущества. Мартинаса несут стальные крылья. Монотонно гудят моторы бомбардировщика; вибрирует самолет и каждая клетка тела Мартинаса. Еще несколько минут — и Лондон. В ушах звучат приказы командира. Движения Мартинаса точны и несложны. Внизу Лондон. Несколько домов и несколько десятков людей умрут сегодня в Лондоне.

Мартинас не испытывал никакой жалости. Две категории: те, которые бьют, и

те, кого бьют. Он бил. Дрожали зеленые фосфоресцирующие стрелки на черных циферблатах приборов. Бомбы падали по отметкам в квадратах. Внизу, там, где в ночной темноте полыхал ураган пламени, в развалинах умирали англичане. В остальном — ничего особенного. Ночь, как и все ночи в воздухе, когда самолет властвует над землей, когда человек становится всемогущим, когда крылья самолета становятся его крыльями.

Мартинас, что ты делаешь?

Я никто. Номер. Я выполняю приказ.

Это не оправдание.

Не оправдание? Какого оправдания и смысла ты ищешь в войне?

Ты убийца, Мартинас!

Нет, я — парень с зеленых полей, с хорошими легкими. Я сеял с отцом рожь, теперь я сею смерть. Ты думаешь, я ни о чем не размышляю, ничего не чувствую, думаешь, мне всегда легко, хотя я пью настоящий кофе и ем шоколад? Но я не могу много думать, потому что тогда сойду с ума. Оттого часто касается моего лица трупный запах смерти. Скажем, тогда, над Северным морем, в воздушной битве с английскими истребителями. Я сбил один истребитель. (Oh, god, I am dying! [1] ) — прошептал молодой англичанин в кабине своего самолета), а потом сбили меня, и я упал на парашюте в Северное море, и плыл в ледяной воде, цепляясь за жизнь стынущими пальцами, пока меня не заметил немецкий торпедный катер. Зубы у меня стучали. Я смотрел на матросов обезумевшими глазами, когда они оттирали меня спиртом. О, да, это было не особенно веселое приключение, это не купание в Куршском заливе в свете жаркого солнца, и я не скажу, что особенно сильно меня согрел рыцарский крест, который пристегнул мне после этого господин полковник.

Мартинас, мне жалко тебя.

Мне самому часто себя жалко, когда я подумаю, что над Северным морем убил человека, которому скорее всего было столько же лет, сколько и мне, и который не сделал мне ничего дурного. Теперь он лежит и своем самолете на дне моря, а у его невесты с горя вот-вот лопнет сердце. Я уже не говорю о матери и отце. Но не надо распускать слюни — англичане наши враги.

А что такое враг, Мартинас?

Не знаю. Спросите у господина полковника. Воды! Воды! Лейте на меня воду. Гасите меня! Я горю!

Мартинас встал, сделал несколько шагов и застонал: нога была сломана; он не мог идти. Мартинас сел на раскаленный песок и заплакал. Слезы текли из глаз, лишенных ресниц, они текли по обгоревшим щекам, смешиваясь с копотью. Он плакал беззвучно, впервые за много лет, проклиная собственное бессилие. Это был плач сломленного человека, который знает, что умрет раньше времени и без смысла. Он плакал, глядя на перебитую ногу, на обожженные руки. Руки напоминали рыбу, с которой содрали чешую. Разве они смогут когда-нибудь обнять плечи девушки? Ведь девушка отвернется от него, как от прокаженного. Все кончено. Прежнего Мартинаса нет. Остался грязный манекен без волос, без ресниц, с лицом, измазанным грязными слезами. Скоро его возьмут в плен русские. А может быть, их тут поблизости нет, и ему еще долго придется лежать под палящим солнцем, пока не придет смерть и не закроет его иссыхающие глаза. Где Хильда? Если Хильда придет сюда, она польет его водой, и ему станет хорошо; исчезнут боль и жар, остынет обожженное его тело, которое теперь горит на медленном огне.

Хильды нет. Никого нет. Какой смысл мучиться дальше? В эскадрилье ею считают погибшим, его имя вычеркнуто из списка летчиков. Остается самому вычеркнуть себя. Нажать на курок — и все кончено.

Он вынул из кобуры револьвер. Да, только нажать на курок — и все кончено. Ни мучений, ни жара, ни отчаяния.

Он приставил дуло револьвера к груди.

Ку-ку! Ку-ку!

Кукушка? Мартинас прислушался. Кукушки куковали в мае, когда он шел в школу, и каждый раз он взволнованно начинал шарить в карманах в поисках монет; если услышал первую кукушку при деньгах — будешь богат в этом году. Значит, отец тайком от мачехи даст тебе несколько медяков и ты на рынке купишь пряник — лошадку или курносую свинью.