Рюрик
Шрифт:
Аскольд раскрыл рот. Сам царь обязуется ежегодно платить ему дань! И все это слышали! И это только за то, чтобы он ушел из бухты Золотой Рог, оставил проходную крепость Иерон и вообще никогда бы больше сюда не приходил? Ну нет!
— А торговля? — резко спросил Аскольд Михаила, но тот от длительного поста уже едва держался на ногах, и внимательный Исидор уже поддерживал царя обеими руками.
— Согласен на все твои условия, — прошептал Михаил и еле-еле добавил: Только уйди с миром от города!
Аскольд вгляделся в бледное лицо Михаила и понял, что тот близок к потере сознания.
— Положите его на беседу, — попросил он своих телохранителей, но в дело вмешался Фотий.
Он приказал своим монахам
Аскольд не успел раскрутить пергамент, как увидел, что помост его струга был освобожден от греческих просителей…
Михаил Третий вернулся в Царьград наутро шестого дня. Город был в полном унынии. Уже никто не надеялся остаться в живых, кровь лилась по улицам ручьями.
Фотий вместе с Игнатием без устали творили одну молитву за другой о спасении города. И Михаил в одежде простолюдина, босой, на голом полу решил тоже приобщить себя к их тяжкому труду. Но, казалось, Бог не хотел слышать ни одну молитву великих людей великого города, и враг все бесновался в Царьграде.
На шестой день к полудню, когда воины Аскольда ушли из города, грузили награбленное добро в ладьи и готовились возвращаться домой, Фотий созвал всех оставшихся в живых к Влахернскому храму, который чудом остался цел после Аскольдова разбоя, для всеобщей молитвы перед образом Пресвятой Богородицы. Царьградцы боялись возврата Аскольдовой дружины и потому собирались к храму, опасливо оглядываясь и перешептываясь, небольшими группами, тесно прижимаясь друг к другу.
Фотий, одетый в скромные патриаршие одежды, потребовал, чтобы принесли ризу из храма, и, когда саккос засверкал своим драгоценным шитьем перед толпой, смиренно и сначала монотонно, а затем все вдохновеннее и возвышеннее стал читать молитву, обращаясь к Божьей Матери. Он просил ее о заступничестве, о ниспослании Божьей кары на варваров, что разрушили и ограбили столь прекрасный город, и все вторили его мольбам. Молитва была страстной, но короткой. Затем Фотий потребовал положить ризу в новый, изготовленный искусными мастерами ковчег, и вся толпа, воодушевленная призывом византийского высокопреосвященства, двинулась к набережной бухты Золотой Рог, чтобы свершить священнодействие, способное сотворить чудо.
И вот настала тревожная и торжественная минута; ковчег с ризой опустили в воды бухты, и все затаили дыхание. Ковчег плавно качался на волнах. Риза, царственно раскинутая на помосте ковчега, едва колыхалась вместе с ним в безветрии, отражая в безразличное, казалось, небо сияние золотого шитья хризм, креста и облика Бога — заступника Византии. Солнце нещадно пекло обнаженные головы смиренных просителей, а ярко-голубое небо смотрело на них своими прозрачными глазами. И непонятно было, приняла Богородица мольбу царьградцев или нет. Несколько минут все смущенно смотрели на Фотия, но тот не дрогнул. И вдруг, или это показалось, но все почувствовали легкое дуновение ветерка. Толпа зашевелилась, загудела и закричала: «Облака! На небе облака!»
Фотий, плача, смотрел в небо и видел, как набегавшие облака несли с собой грозную, черную тучу.
«Приняла!.. Слава тебе. Богородица!» — потрясенный, подумал он и глянул на толпу.
— Поднять ковчег! Богородица Преславная услышала наш зов и вняла нашим мольбам! — крикнул, придя в себя, Фотий и убежденно добавил: — Теперь буря разметает их суда!..
Эхо
Хоть затыкай уши и завязывай очи: куда ни ткнись, всюду только и глаголят об Аскольдовом походе к грекам. И даров-то — во! — сколь навезли, и
каждый дружинник теперь тако богат, яко византийский купец, а Аскольд с Диром — ох, батюшки, яко цари. И теперь Киев — самый славный город! И глаголят, и глаголят с утра до ночи, изо дня в день, да не одно и то же, а каждый раз что-нибудь свеженькое добавляют и удивляются без конца и края.Не устоял Новгород: забурлил, раззадорился. «Неужто правду сказывают?» — вопрошали спокойные. «Неужто много навезли?» — вопрошали завистливые. «Неужто мы не сможем так же?..» — вопрошали сильные телом…
Затуманились и новгородские бояре. «Оголится Рюрикова дружина не сегодня, так завтра. Сбегут от больного синеголовые», — сетовали они и думу думали с Гостомыслом в его просторном новгородском доме.
Седой, длиннобородый, узколицый Полюда после долгого молчания глухо спросил:
— Неужто прыткий Аскольд не доганулся с греками ряд о торговле заключить?
— Не доганулся, — хмуро ответил Гостомысл, глянув из-под лохматых бровей на посла. — Или… вести до нас не те долетели…
— Жадность обуяла, — пояснил Власко. — Да и не с кем было торговаться: ни Михаила, ни Варды в городе не было, — тихо сказал он, наблюдая за поведением именитых словен.
— С Фотием мог бы, — пробубнил Домослав, искоса глянув на Власку, но обходя почему-то взглядом посадника.
— Ладно, не о том речь ведем, — отмахнулся Гостомысл от послов. Рюрикова дружина тает, — хмуро объявил он и с досадой выкрикнул: — Вчера ночью еще одна ладья исчезла. Что делать будем? — растерянно спросил он бояр. — Ежели дружина Рюрика вся разбежится, то Аскольд захватит Новгород и… — Он не закончил свою мысль, а только посмотрел на знатного полочанина.
— …Тако же разорит и его, яко Царьград, — добавил Золотоноша, поняв и приняв суровую правду посадника.
— Да! — подтвердил зло Гостомысл, пряча свой колючий взгляд от настороженного взора Власка. — Да… — в раздумье протянул он еще раз и больше не стал ораторствовать.
Бояре зашумели, зашевелились, но высказывать свои горячие думы пока не решались. Они смотрели на первого знатного посла посадника и, видя его затаенное молчание, поняли, что вопрос о хвором князе варягов не такой-то легкий и решить его одной шумной бранью здесь, на совете, видимо, непросто. Они ерзали на своих местах и ждали, когда же самый умный из них заговорит. Но самый умный из них упорно молчал.
Полюда бросил долгий пытливый взгляд на посадника, затем на Власку.
— Что скажешь, Лешко? — Гостомысл вдруг улыбнулся старейшине кривичей. — Довольны ли кривичи своею дружиною? — Он уже справился с нахлынувшей было яростью и решительно, властно повел совет старейшин по нужному руслу.
— Довольны! — ответил Лешко, набычившись, ожидая, видимо, смеха, но всем было не до того. Бояре смотрели на кривича и вроде ничего особенного от него не ожидали. Тогда Лешко набрал полную грудь воздуха и решительно предложил; — Объяви-ка, Гостомысл. Рюрика великим князем Северного объединения словен!
И старейшина кривичей неожиданно дернул плечами, будто защищаясь от последовавшей за его словами бури негодования.
Все ахнули и резко обернулись в сторону Лешка.
— Ты что! Во своем уме? — закричали враз бояре. — Чего придумал! возмущались они, но не так зло и горячо, как обычно, а больше по привычке. Они крутили головами и выжидаючи поглядывали на посадника.
Гостомысл ошеломленно молчал. Тогда Лешко встал со своей беседы и шумно вздохнул, раздув широкие ноздри:
— Не присиливайте! — грозно сказал он, подняв обе руки вверх, и прикрикнул: — Меня примучивали столь лет назад, а теперь спрошаете, во своем ли я уме? Во своем, во своем, — громко ответил он на свой вопрос и снова поднял обе руки вверх. — Слушайте, бояре, что я молвити буду! — перебил он последние всплески крика советников.