Рюрик
Шрифт:
Рюрик вновь отпрянул от вождя, словно кто-то толкнул его в грудь.
— Постой, не уходи! Горько слышать правду, но у нас с тобой нет другого выхода, — жестко проговорил Верцин, силой заставляя Рюрика оставаться на месте. — Выслушай все до конца.
Рюрик поник. Опустил плечи. Не было никакого желания ощущать прикосновение рук человека, который так глубоко ранил его душу. Но Верцин был настойчив. Он упорно держал свои руки на плечах упрямого князя и, уже не щадя ни себя, ни князя, проговорил:
— Страх мне внушают друиды и дружина, но запрещать миссионерам быть среди них бесполезно. А посему я позволил им вести беседы с друидами, дружинниками и даже с твоими женами и наложницами.
Рюрик вырвался из цепких рук старого вождя и в запальчивости крикнул ему в лицо:
— Ни за что больше не подойду ни к
— Это твое дело, — не улыбнувшись, прошептал Верцин. — Мое дело предупредить тебя.
Рюрик в нерешительности постоял возле вождя, затем рванулся к выходу, но через некоторое время опять оказался рядом с Верцином.
— А верховный жрец? — выпалил он, и старый рикдаг его понял.
— Бэрин все ведает и внял моей истине, — спокойно ответил вождь, вглядываясь в тревожное лицо молодого князя.
Рюрик вновь задохнулся от нахлынувшего прилива негодования.
Верцин понял его и как можно ласковее проговорил:
— Бэрин, как и я, ручается только за себя, но не за друидов. Этих «ясновидцев» ты знаешь не хуже меня, Рюрик.
Князь опустил руки и горько усмехнулся:
— Ну и благословил же ты меня, рикдаг! Через три дня в помощь ко мне прибудет войско фризов, а я словно пакля… Я не знаю, что буду говорить им!
С этими словами Рюрик рухнул на колени у ног старого вождя. Верцин вздрогнул, вскинул руки на плечи молодого князя, ласково погладил их, коснулся пальцами головы.
— Бедный мальчик! — прошептал Верцин, глядя на Рюрика. — На твою долю, чую, выпало самое тяжкое княжение, но ты… должен выдержать это божье испытание! — пророчески потребовал вождь.
В ответ князь издал звук, напоминающий глухое рычание, и еще ниже склонил голову…
Три следующих дня Рюрик жил как на углях. В нем пылало все: и душа, яростно сопротивляющаяся услышанному; и ум, кричащий о невозможности подчинения исподволь подкрадывающейся силе и корчащийся в поисках выхода; и сердце, горящее ярче смоляного факела. «Зачем же ты здесь будешь нужен, князь, — напряженно размышлял он, — ежели придет другая, более сильная духом рать и сметет тебя?.. Меня сомнут?.. Меня?.. Нет! Этого не будет никогда!.. Сходить к Руцине и выведать у нее все, что она знает о миссионерах?» промелькнула мысль, но в следующее же мгновение в нем взыграла гордыня. Князь метался в своей маленькой спальне, как зверь в клетке, не зная, что надо сделать, чтобы избежать беды…
Три бессонные ночи сделали лицо князя серым, взгляд — мрачным, душу злой, а ноги — бессильными. И только ум продолжал буйствовать и сопротивляться. Ум предлагал сначала один вариант действий, а затем желчно отвергал его по той простой причина, что план этот основывался на убийстве, но Рюрик мог убить врага только в битве с ним. Убить же за веру? Только за то, что кто-то пытается его вовлечь в другую веру?.. Нет, этого сделать он не сможет. У него рука не поднимется. И пусть живут эти проклятые миссионеры, пусть глаголят о своих заповедях и житии святых, пусть любые толки идут из их уст — не убивать же их за это! Но… и… слушать их бредни он тоже не станет. Да, не станет, хотя где-то в глубине души чувствует, что их правда где-то рядом, она почти ощутима. Стоит только едва напрячь память, и он уже утвердительно кивнет головой, согласившись с их притчей о добре и зле. Да, кивнет головой. Да, согласится, но тут же отвергнет, ибо это не им выстраданная притча. «И ни к чему меня предостерегать, советовать, чтоб я берег свои силы и силы своей дружины… Мне нельзя медлить! У меня одна беда — германцы! И я должен их одолеть! Вот тогда и посмотрим, чей бог будет сильней… Пусть хитрят, пусть ловчат, но я разобью их, этих ненасытных грабителей! — кричал князь в своей маленькой, глухой одрине. — Я положу конец их разбою на нашей земле!» — клятвенно заверил он себя, не переставая метаться.
Он ходил от окна к постели, отшвыривая ногой мешавший ему табурет, снова ставил его в центр одрины и злился на себя за свою неприкаянность. Нет, нет, никаких сомнений не должно быть! Не может быть! Он теперь же у себя в селении уничтожит улицу иудеев. Это они, они во всем виноваты! Их не видно и не слышно, но все в них нуждаются; лучший товар — у них, но кто слышал хоть раз, о чем молит иудей своего Бога? Никто! Предатели! Встретятся — кланяются низко, на вопросы отвечают словоохотливо, всегда угодливы,
терпеливы, во всем и всегда умелы, а в душе?! Никогда у них на языке не бывает того, что происходит в душе. «Ну и народ!.. Сильный народ! вдруг сделал вывод князь и, ошеломленный, застыл на месте. — А когда они появились у нас?.. Давно!.. Отец говорил — задолго до появления свеев. Смиренны, сметливы, хорошие купцы и мореходы… С великим городом Волином связь держали… А мой дед по линии матери… кем был? — с испугом вдруг спросил самого себя князь и облегченно вздохнул: — Нет, он был свеем. Да-да, он из рода северных готов… — Рюрик вытер пот со лба, — Так как же быть?.. — прошептал он и сел на табурет. Рванул ворот рубахи — зазвенела тяжелая серебряная цепь… — Нет, мериться силой с их Богом он не будет. Он просто забудет о нем, и все! Нет никакого Иогве! И нет никакого Христа! Есть только Свя-то-вит! И все! Но если так будет угодно Святовиту, то мы померимся силой! — зловеще изрек Рюрик и недобро усмехнулся. — Не подвел бы Юббе! Вот дело, угодное Святовиту!..»В это время во дворе княжеского дома что-то произошло. Но Рюрик не стал вслушиваться. Он всем своим существом почувствовал, что там, во дворе, все успокоилось и успокоилось так, как бывает, когда собираются все его приближенные — военачальники, их жены и дети, чтобы послушать песни Хетты.
Так и есть. Вот раздались мелодичные, такие родные и теплые звуки кантеле, и что-то встрепенулось в душе князя. Он почувствовал, что злость и неуемность не исчезли, но переместились в те далекие закоулки его души, о которых он боялся и думать. Он сам поразился этой неприятной новости, но понял, что груз его души теперь не просто тяжел, а еще и неразрешим. «Неужели так будет тянуться всю жизнь? Помоги, Святовит!» — чуть слышно прошептал князь и встал с табурета.
Рюрик подошел к окну и вгляделся в происходящее на поляне. Там полукругом сидели дружинники и слушали пение его второй жены. Хетта не звала его и пела не о нем. Он это знал. Она пела о смелом соколе, о соколятах, еще не умеющих летать… И пусть поет… Вот если бы Руцина!.. Все знали, что сердцем Рюрика владеет только она. Идти к ней прямо сейчас?.. Можно, но нет сил…
Он стоял у окна и не шевелился.
Но любимая жена есть любимая жена. И ей дозволено все. Она может даже пройти на мужскую половину княжеского дома, если там нет гостей. И рыжеволосая Руцина решительно направилась к своему повелителю, чувствуя необычность и опасность происходящего. Укрепили ее в желании увидеть мужа и речи мудрого Верцина, который с тревогой говорил о смуте в душе князя.
— Не смей боле оставлять молодого мужа одного! — советовал ей встревоженный вождь, — Ты жена его! И самая любимая! — Верцин знал, как самолюбива Руцина. — Бди его вседенно и всенощно! Слушай все, о чем он будет кричать и стонать! Пусть кричит до хрипоты, а ты молчи и не перечь ему! напутствовал вождь княжескую жену, и та не могла ему не повиноваться.
Но, подойдя к спальне своего мужа, Руцина оробела вдруг и с трудом открыла скрипучую дверь. Рюрик стоял сгорбившись у окна и, не чувствуя духоты, мрачно смотрел на заполненную людьми поляну. Он не оглянулся на скрип двери и не вздрогнул, когда Руцина приблизилась к нему и положила обе руки на его спину, прижалась к ней щекой, поцеловала.
Рюрик закрыл глаза и поблагодарил Святовита за то, что бог понял его тайное желание.
Да, он ждал ее. И это чудо, что она почувствовала его зов и сама пришла в мужскую половину дома. Да, он устал. Устал от бед, свалившихся на его двадцатилетнюю голову. Да, признать он может многое: и то, что жрецы могут изменить; и то, что племя его бедно, и то, что дружине его не хватает оружия, коней, но свое бессилие перед надвигающейся бедой — приходом новых богов — он признать не может! Уйти, спрятаться от этих дум в двадцать лет это так естественно!
— Как хорошо, Руц, что ты пришла… — сказал он тихо, поворачиваясь к ней покорно, как ребенок. Затем обнял ее как-то по-стариковски, почему-то поцеловал в лоб, страдальчески глянул в глаза, а в следующее мгновенье уже лежал с ней на ложе и безропотно отдавался ее горячим ласкам.
— Ну, в последний раз! — громко скомандовал Рюрик, потный, раскрасневшийся, но, казалось, ничуть не уставший. — Тысячникам! Приготовить своих воинов!
Первыми выходят лучники! — приказал он и зорко проследил за тем, как выполнялась его воля.