Рука птицелова
Шрифт:
– Знал бы, что ноги промочу, не пошел бы, - ворчал Царенко.
– А ты усиленное питание себе затребуй. За вредность.
– С тебя получу. Сухим пайком.
Антон с Серегой развесили портянки на батарее и рядом выставили сапоги.
– Но, вообще-то, мне такая губа нравится, - сказал Сергей, когда они снова устроились на столе. - Представляю себе морды дежурных, когда мы встретим их без сапог. Часовой, - крикнул он, - кто по части идет?
– Капитан Вазин.
– У-у-у! - обрадовались оба, хоть радоваться было особенно нечему. Просто и у Сергея, и у Антона с Вазиным были связаны не худшие минуты службы.
– Ты пиво пьешь? - спросил Антона капитан Вазин,
– Пью, когда есть, - отвечал удивленный Антон. Он не видел пива с октября, то есть месяцев семь, все время учебки, потому вопрос Вазина был для него неожидан.
– Ладно, ладно, - Вазин поднял ладонь в предупреждающем жесте, словно напор Антона и его жажда пива были неудержимы. - Только так: сколько скажу, столько и выпьешь.
– Понял, товарищ капитан, - не возражал Антон, удивленный и без того щедрым жестом начальника.
Они шли из гостиницы, где двоих в шестиместном, отдающем казармой номере, поселила их нелюбезная администратор.
– Тут еще кто-то будет жить? - беспокойно поглядывая на свободные кровати, спросил ее Вазин.
– Хто приїде, той _ буде , - устало ответила ему казенная дама и направилась к выходу.
– У меня важные документы, - попытался возмутиться Вазин, - мне их нужно хранить! Я ответственное лицо.
– До дупы , - лениво отмахнулась та.
Что же до Антона, то номер ему подходил вполне. Он открыл балконную дверь и оказался над небольшой тихой улицей, усаженной цветущими липами. Напоенный сладким ароматом, теплый воздух кружил голову. Куда-то за город клонилось солнце. Высокое небо было ясным и едва голубым.
– У нас в части липы недели через две только начнут цвести, - сказал он капитану, когда тот вышел покурить.
– В части разве есть липы? - удивился тот.
"Поубирал бы ты плац каждое утро, наизусть знал бы и что у нас растет, и где", - мысленно фыркнул Антон.
– Мне нужен одноместный номер, - продолжал между тем возмущаться Вазин, - у меня будут документы почти на сотню призывников. Это что, шутка? Тут их украдут и концов не найдешь.
– Идем ужинать, - сказал он Антону, чуть поостыв. - Идем ужинать, а завтра я перееду в другую гостиницу.
– Я ведь думал, - рассказывал Антон позже, уже вернувшись в часть, что его "сколько скажу, столько и выпьешь" будет ограничивать меня сверху. Но когда после четвертой литровой кружки он заказал еще пару, я понял, что с обещанием поспешил. Вазин же и после моего дезертирства своего не упустил. Он нашел какого-то "вуйка з вусамы" и выпил с ним столько же, сколько и со мной. Официант, когда нес им очередную пару, я уже сбился в подсчете какую, спросил меня, не родственник ли мне Вазин. - "Начальник", - ответил я. - "Неплохой начальник", - покачал он головой и выставил им на столик кружки.
На следующий день капитан, с трудом неся огромную голову, переехал в гостиницу при аэропорте - там для него нашелся одноместный номер, - и оставил Антона наедине с городом.
Лето того года выдалось на Украине знойным. На северо-востоке от Ивано-Франковска ветер нес радиоактивную пыль Чернобыля в сторону Мозыря и пинских болот, а потом дальше, через Польшу, к немцам и скандальным шведам. Припять старательно смывала нуклидный мусор в Днепр.
Сбывалось пророчество Иоанна Богослова и по опустевшим летним киевским улицам, словно пытаясь смыть скверну людских грехов, оранжевыми жуками расползались поливальные машины.
Антон, зная о случившемся в общем, не переносил этого знания в область своих забот. Оставшись один, он почувствовал себя солдатом удачи, ловким наемником,
которому на три дня отдан город. Тенистый южный город, богатый и ленивый, базары которого обильны и дешевы, а женщины добры и отзывчивы.Некоторую опасность представляли для Антона патрули. Улицы были полны ими. Подобное Антон видел лишь в Севастополе, но тогда на нем не было погонов. Впрочем, с заменой своей одежды он тянуть не собирался. За десять рублей Антон купил в спортивном магазине шорты, босоножки и тенниску. За два часа на базаре вспомнил подзабытый в Москве украинский язык и, подражая местному наречию, украсил его полонизмами.
По старой привычке обшарил он и два небольших букинистических магазина, найденных в центре города. Было в них немало интересного, но скудные средства не позволили Антону унести с собой ни роскошный атлас мира, изданный Императорским Географическим обществом в начале века, ни московское предреволюционное издание Бердяева, которое ни в Москве, ни тем более в Киеве на полках букинистов появиться просто не могло. Купил он только одну небольшую книжечку, сам не вполне понимая, зачем он это делает. У книги не было обложки, а продавцы не знали ни автора, ни названия. По первой главе значилась она у них как "Французская новелла", но никакого отношения к Франции и французской литературе не имела. Орфография была дореформенной. Стоила книга три рубля с мелочью и привлекла Антона названиями глав - "О двух афонских монахах и о трех тысячах чудовищ", "О ведьме", "О сером цилиндре". Было в этом что-то нехарактерное для русского романа.
– Посмотрим, - решил про себя Антон, унося покупку, - может, определю автора сам.
Ему хватило одного дня, чтобы навестить все бары, спрятавшиеся от июньского зноя в полуподвалах невысоких, ушедших в землю первыми этажами, кирпичных зданий. Подавалось в них удивительно свежее, холодное пиво. Людей в этих погребках собиралось немного, а атмосфера царила дремотная и вполне душевная. Впрочем, Антон не слишком увлекался дегустацией. Ему был нужен весь город, он хотел владеть им целиком, стать, пусть только на день, на два, хозяином этих цветущих лип и высокого выгоревшего неба. Он уже сносно ориентировался в центре и хоть не помнил названия всех улиц, но смог бы объяснить спросившему, как выйти в любую точку, где скрещиваются мощеные и асфальтированные тропы.
В обед в небольшом ресторане он свел знакомство с начинающей барышней и провел в ее обществе остаток первого и все оставшиеся дни своих каникул...
Обратная дорога в Москву далась Антону тяжело.
Поезд шел через Киев. Антон был у окна, когда переезжали Днепр. На какие-то мгновенья показалось ему, что видит он не настоящий город, а неряшливо сделанную старую выцветшую фотографию, которую кто-то ловкий и хитрый вставил между стеклами. Днепр цвел зеленью застоявшейся воды, небо вылинявшим полотном устало тянулось над Лаврой.
Cтоя у вагонного окна, с тяжкой тоской почувствовал он вдруг, что предстоящая ему разлука с городом будет много дольше прежней. И где-то на заднем плане сознания прошла едва заметная мысль, что больше Киева ему не видеть вовсе.
Я пришел один, полагая одиночество состоянием победителя. Это была лишь одна из ошибок, совершенных мной. Я не звал с собой никого и теперь раскаиваюсь в этом; моя спина беззащитна, даже когда я сплю лицом к небу. Здешние жители носят кольчугу, а мне нужен друг. Впрочем, нуждаюсь я во многом, и в очереди моих нужд стоят удача за решимостью, а умение спокойно и честно смотреть в глаза собеседнику - за умением уверенно лгать, не отводя взгляда. Но вне всех очередей, хоть в этом я не готов еще признаться, стала нужда моя в Боге.