Чтение онлайн

– Ремень тебе не положен, – дернул он меня жесткой хваткой на себя.

– Не тебе решать, – схватил я его за рукав, оттягивая вниз.

– Мне! – сделал он подсечку, от которой я легко ушел.

Мы не дрались, мы боролись, только борьба эта была своеобразная.

Вольнов старался меня сбить на пол подсечками или подножками, я старался удержаться, уходя от захватов и приемов, крепко вцепившись в куртку противника.

– Молодец, – высказался дембель. – Держится. А если вот так?

Для реальных бросков места в умывальной комнате было мало, но вид у нас был еще тот – оба красные, с оборванными пуговицами, рванными по швам гимнастерками, мокрыми сапогами, мы мало походили на защитников отечества. Больше чем на пять минут его не хватило.

– Ладно,

хрен с тобой, – отпустил он меня. – Держался ты хорошо.

Даже странно. Я тебя трогать не буду. А со своим призывом будешь разбираться после нашего дембеля.

Я молчал, тяжело дыша. Неправильно сказанная фраза могла спровоцировать любого из стоящих, в большинстве своем превосходящих меня по весу.

– Все, – крикнул Швыдко. – Цирк закончился. Дневальный!

Дневальный влетел внутрь.

– Забери обе гимнастерки, утром вернешь зашитые. Но ты, Ханин, первый на моем веку, кто рискнул надеть ремень и отказался от перевода, нарушив традицию. Ладно, проехали.

Я скинул гимнастерку, увидев угрюмый взгляд сержанта одного со мной призыва, которого, как я слышал, "переводили" так, что на его заднице еще пару дней был след от звездочки с пряжки ремня, и подумал: "А ведь ребята честно поступили – мы с Лешкой практически одной весовой категории. Швыдко бы меня просто убил. Традицию ввели явно от недостатка серьезности занятий, и нарушение правил рассматривается всеми прошедшими их как личное оскорбление. Я сегодня не сломался, выстоял против большинства без чьей-либо помощи, а, может быть, кто-то там, наверху, кого мы не видим, но иногда чувствуем, в кого нам по уставу запрещено верить, просто по-отечески охраняет мою дурную голову?"

Дембеля слово сдержали, больше меня никто "переводить" не пытался, и ремень больше не отбирал.

Срок обучения очередного набора наводчиков-операторов боевых машин пехоты подошел к концу. Это чувствовалось во всем. Некоторые уже начали обращаться на "ты" к сержантам и даже звать их по именам.

Сержанты, понимая, что срок обучения закончился, а вместе с ним закончилась и власть над этими людьми, не сильно придирались. Рота перестала выезжать на стрельбы и целыми днями наводила порядок в расположении, ходила в караулы и наряды по столовой в ожидании

"покупателей".

Покупатели – представители воинских частей, куда требовались специалисты. Они прибывали в дивизию по одиночке и группами, шли в строевую часть полка, иногда заранее наведываясь в роту, чтобы лично познакомиться с солдатами. "Кого купил – с тем и служить будешь" – была поговорка у офицеров, приезжавших за молодыми солдатами.

Офицеры и прапорщики ходили по ротам, общались, записывали фамилии механиков-водителей, наводчиков-операторов, командиров отделений и возвращались в штаб полка оформлять сопровождающие бумаги.

Эти дни были не легкими и для старшин рот. Помогающий им сержантский состав старослужащих практически не находился в роте, стараясь получить так называемый "дембельский аккорд" – какую-нибудь работу, после которой имеющим право на демобилизацию командиры рот обещали выдать заветные документы на увольнение в запас.

По этой причине старшина снова привлек меня к бумажной работе.

– Значит так, я выдаю уезжающим то, что им положено: сапоги, пару портянок, фуражку, ботинки, парадную форму, ремень, а ты вписываешь в копию две пары портянок, перчатки, хэбе и все, что скажу. А за мной не заржавеет.

Спорить со старшиной я и не собирался. Во-первых, это было бессмысленно, во-вторых, не было смысла отказываться от дополнительного денежного содержания, хотя его получение было более чем расплывчато. Обязанности свои я знал и уже понимал, что в отсутствии офицеров главный человек в казарме все-таки старшина.

"Строевки" – так назывались сопровождающая солдата бумаги для получения довольствия – надо было заполнить и на обмундирование, и на получение продуктового пайка.

Рота состояла почти из ста сорока солдат. Само собой получилось, что во время отсутствия старшины я, как постоянно находящийся в казарме сержант, выполнял его обязанности: строил роту, проверял личный состав, требовал сдавать и получать причитающееся обмундирование, передавал солдат с соответствующими документами "покупателям" и начинал принимать пополнение из призывников, которые в очень малых количествах, но все-таки появлялись в день ото дня пустеющей роте. Я чувствовал себя большим начальником, который вечно занят, и у него нет времени на такие мелочи, как перекур или пустой треп. Молодые беспрекословно слушались моих приказов, и ротный неоднократно повторял перед строем, что в отсутствии старшины я и только я выполняю его обязанности. Я назначал наряды, водил личный состав в столовую, прикрикивая на солдат во время движения роты, двигаясь чуть-чуть в стороне от строя, как положено старшему.

Изредка в расположении роты появлялись "дембеля". Они заканчивали очередной аккорд, их снова не отпускали, обещая выдать документы после следующего. Старослужащие ругались, судачили о скором дембеле и, помывшись и сменив одежду, отправлялись снова строить каптерки, копать траншеи, приводить в порядок то, до чего не дотрагивались весь срок после получения первых лычек их сержантские ручки. Я чувствовал, что внутренне злорадствую, и понимал, что мне еще предстоят подобные увеселительные мероприятия, без которых почти ни один солдат не покинул доблестную армию. А пока я был "царь и бог" для всех, кто появлялся в роте:

– Солдатик, ко мне. Как фамилия? Макаров? Кто по специальности?

Писать умеешь? Садись, пиши: "Онегин, добрый мой приятель, родился на брегах Невы". Где Нева течет, знаешь? Молодец. А сам откуда родом, зёма? Ростовский? Орел. Пиши, пиши. Хорошо пишешь, хочешь быть писарем? Почему это нет? Будешь. Знаешь, как в армии: "Не умеешь – научим. Не хочешь – заставим". Фанеру к осмотру!!

"Фанерой" в армии называли грудную клетку, которую молодой боец по приказу старослужащего обязан был выпучить и мирно ждать удара в третью пуговицу. Были специалисты, которые, объясняя солдату правила армейской жизни с хладнокровным постукиванием кулака в пуговицу, загоняли ее ножку на несколько миллиметров в грудь солдата.

– Чего испугался, воин? Шучу я, шучу. Не боись. Солдат ребенка не обидит. Сейчас отправишься очко драить. Какое? На котором в позе мудрствующего аксакала сидят. Дежурный!

Дежурным, в переходный период как правило, назначали молодого сержанта. Еще вчера он был курсантом учебной роты, и присвоение ему звания младшего сержанта не успевало сменить в сознании понимание, что он уже тоже является командиром.

– Дежурный, поставь этого "врага народа", не понимающего суть армейской службы, на тяжелые туалетные работы, чтобы он с гордостью мог сообщить домой, что стойко переносит все тяготы и нахрен никому не нужные лишения. Вперед, Макаров. Родина зовет. Отдай свой долг и спи спокойно.

Чувство власти упоительно. Оно захлестывает человека целиком и полностью не оставляя места для других чувств и эмоций. Человек начинает наслаждаться тем, что ему беспрекословно подчиняются. Он не должен искать подходов, обсуждать, убеждать. Приказ грубым голосом должен быть выполнен мгновенно и с любовью в сияющих глазах исполняющего. Власть обволакивает со всех сторон, защищая ее владельца. Властью обладающий становится выше, шире, сильнее. Он чувствует данную ему поддержку. Он сам власть. И я упивался этой бессмысленной частью человеческого эгоизма, не приносящую никакую пользу ни мне, ни тем кем я командовал. На вопросы любого из офицеров батальона я мог запросто сморозить какую-нибудь глупость, не вынимая при этом рук из карманов или запихнув их за приспущенный ремень. На замечания я ухмылялся, медленно приводил внешний вид в порядок, растягивая время, как бы давая понять, что я тут двадцать четыре часа, а ты, командир, сейчас уйдешь. И без меня ты никто.