Рота, подъем!
Шрифт:
– Ладно, еще пять минут тут побудет, – миролюбиво ответил сержант нашей роты, который явно был на один призыв моложе. – Ты долго земляков искал…
– Вот перед самым дембелем нашел, да еще какого. На одной улице жили.
Еще несколько минут мы вспоминали знакомых, истории района и улицы, кто кем успел стать. Воспоминания были радостными, счастливыми. Сергей завидовал мне, что я совсем недавно видел город, а я ему, так как он был "дед" и меньше, чем через полгода уехал бы в
Питер навсегда. Мы помнили город и верили, что город помнит нас.
Утром рота уехала "в поле" учиться тактике, стратегии, обороне, правилам ведения боя и прочим знаниями, абсолютно необходимым защитникам Отечества,
Оставшиеся в расположении начали убирать, что осталось после того, как полторы сотни человек покинули помещение. Ни одна уборка не обходилась без "машки".
"Машка" – представляла собой широкую доску, к нижней стороне которой были прибиты четыре щетки для натирания пола, а сверху привинчивалась пара танковых траков, чтобы придать вес. Ручка, закрепленная в середине доски, могла свободно двигаться на 180 градусов, что давало возможность гнать "машку" вперед и назад. Смысл этой конструкции заключался в том, чтобы натереть заранее намазанной жирной, красной мастикой пол до абсолютного блеска. Процесс этот мог занимать целый день, потому что практически все помещение, если не считать прибитой по центру расположения полосы линолеума в метр шириной, называемой "взлеткой", было покрыто досчатым полом с ненавистной всем мастикой.
– Раз, два, раз, два, – размеренно командовал сидящий на табуретке сержант. – Нажимай, нажимай. Пол должен блестеть, чтобы я видел в нем свое отражение. Раз, два. Раз, два.
Оставшиеся в казарме военнослужащие по очереди натирали пол, поправляли солдатские одеяла и подушки, вытирали пыль с портретов вождей страны и выравнивали койки по натянутой между спинками кроватей нитке, или, как любовно выражались в армии, "по ниточке".
"По ниточке" выглядело следующим образом. Насколько получалось, выставлялись две крайние кровати, между ручками натягивалась нитка, и по ней выставлялись все остальные кровати в секторе. После этой процедуры нитка натягивалась по одной из трех черных полос грубого армейского одеяла, обладавшего неизменно темно-синим цветом, и операция выравнивания повторялась уже на одеялах, выполнявших так же роль покрывала. В заключение одеяла "отбивались". Нет, конечно, одеяла не выполняли команду "Отбой", так ожидаемую солдатами. Все было с точностью до наоборот. Двумя ровными дощечкам с прибитыми для удобства короткими ручками солдаты ударяли по краю одеяла, стараясь придать краю ровный вид, создавая из лежбища что-то отдаленно похожее на параллелепипед с ровными краями. Способов установить подушку было придумано аж три, и выбор зависел исключительно от желания кого-нибудь из командиров роты или старшины, в соответствии с тем, какое понятие красоты было привито власть имеющим в казарме военного училища или семейном быту.
– Рядовой, Сакрумов, – позвал сержант.
– Я, товарищ, сержант, – громко отозвался узбек.
– Ты всю пыль вытер? – поинтересовался дежурный.
– Так точно, – еще не понимая, к чему клонит сержант, ответил довольный узбек.
– Упор лежа принять, – лениво скомандовал сержант, не поднимая глаз. – Ползком до противоположного окна, арш.
Через три минуты поднявшийся с пола Сакрумов продемонстрировал недостаточность своего исключительно армейского труда в виде собранной пыли собственным обмундированием.
– Ленишься, Сакрумов, ленишься? – скучающе спросил сержант. – Не заботишься ты о здоровье своих товарищей. В грязи жить хочешь, как свинья?
– Нэт, нэ хочу, – понимая, что попал, выдавил узбек.
– Тогда, вперед, убирай дальше.
Убирать расположение можно было круглосуточно в сутки, потому что площадь казармы предоставляла возможность пыли накопиться около дневального еще до того, как убирающий доходил до противоположного окна около канцелярии
командира роты.– Рота, смирно! – прокричал дневальный. – Дежурный по роте на выход.
– Вольно, вольно, – сразу среагировал идущий быстрым шагом в свою канцелярию ротный.
– Ханин, – окрикнул меня капитан, проходя мимо, – иди сюда.
– А? – ответил я, вставая с табуретки.
– Чего делаешь? – поинтересовался ротный.
– Учу Устав Внутренней Службы, – радостно отрапортовал я.
– Кончай дурака валять, – остановил бессмысленное занятие ротный.
– Мне сказали, что ты на печатной машинке можешь.
– Ну, печатал, – уклончиво ответил я.
– "Ну" или печатал? – уточнил капитан. – Идем, проверим.
В канцелярии он снял со шкафа довольно старую печатную машинку
"Ока" с большой кареткой и пробитой в отдельных местах двухцветной лентой, и кинул мне какой-то лист с текстом.
– На-ка, попробуй.
Вставив чистый лист и отведя каретку в крайнее положение, одним пальцем стукая по клавишам, я пытался вспомнить расположение букв.
– А говорил, что умеешь, – загрустил капитан.
– Так пальцы забывают, – попытался я защититься. – Надо чуть времени, чтобы вспомнили.
– Сколько времени тебе надо? Пятнадцать минут хватит? – с надеждой в голосе спросил ротный.
– Ну, не знаю, – начал я тут же торговаться.
– Вот тебе текст, все равно ты печатаешь быстрее меня. А у меня дел по горло, – провел капитан ребром ладони себе по шее. – Надо, чтобы к вечеру все было напечатано…
– А мне еще пол натирать, – тут же попытался я показать свою большую занятость армейским бытом.
– От всех работ по роте я тебя освобождаю, – утвердительно сказал капитан и ткнул пальцем с грязным ногтем в бумагу. – Это намного важнее пола. Сколько тебе еще тут сидеть?
– Фельдшер сказала до завтра…
– Вот сиди, пока не сделаешь! – приказал командир роты.
Пальцы вспоминали расположение быстро, да и машинка, по сравнению с имевшейся дома маленькой, компактной, но очень тугой "Москвой", была куда мягче.
– Опа, у нас новый "стукач", – голос вошедшего старшего сержанта
Корейко был весел.
– Я не стукач, – тут же насупился я.
– Да так "печатников" величают. Стучишь, дятел? – не пытаясь зацепить, а констатируя факт, ответил Корейко.- А тебя не учили вставать, когда старший по званию входит? – вдруг вспомнил он.
– Мне ротный сказал, что срочно надо, – отпарировал я, на всякий случай поднимаясь.
– Ладно, ладно, стучи, – понимая, что спорить с ротным не стоит, усадил меня замкомвзвода, и выходя зыркнул глазами. – Стукач.
Документ я допечатал раньше, чем предполагал. Радостный ротный меня тут же нагрузил следующим текстом, который я отложил уже поздно ночью. Утром меня разбудили по распорядку дня.
– Чего лежишь? Подъем тебя не касается? – прокричал дежурный мне прямо в ухо.
– Да я всю ночь печатал…
– А меня это трахает? – выдал дежурный. – Была команда – значит, вскочил, воин.
Через пару часов ротный снял меня с политзанятий, на которых солдаты клевали носами, и усадил снова за печатную машинку.
– Молодец, будешь у меня работать. А писать ты не умеешь?
– Нет, – тут же отрекся я, грустно вспомнив недавно происшедшее со мной.
– Жаль, – изрек капитан. – Ну, не страшно, печатай, печатай.
С переходом в разряд лиц приближенных, отношение сержантов ко мне кардинально изменилось в лучшую сторону. Я знал распорядок дня ротного, время его прибытия и, что было куда важнее, исчезновения из роты. Это была ценная информация для сержантов, регулярно ходящих в самоволки. Меня почти не ставили в наряды, я мог в любую минуту понадобиться. От меня не требовали вставать, когда я сидел в канцелярии. К некоторым сержантам младших призывов я начал обращаться на ты.