Ромашки для Наташки

Субботнее утро, 8 марта

Будильник зазвенел в 5:45, как всегда. Как всегда, я протянула руку, не открывая глаз, нашарила холодный корпус телефона и сдвинула ползунок «отбой» куда-то в сторону бесконечности. В комнате было серо — мартовский рассвет только начинал разливать по небу бледно-розовые чернила, но они тонули в тяжелых облаках, обещавших то ли мокрый снег, то ли просто бесконечную хмарь.

Я лежала, глядя в потолок, и перебирала в голове расписание. Обход. Обход. Анализы. Консилиум по сто третьему — у него вчера вечером подскочило давление. Потом… потом что? Потом будет еще один обход, и, если повезет, я успею выпить чашку

кофе, пока он не остыл до состояния теплой бурой жидкости, которую пить уже невозможно, но все равно пьешь, потому что надо.

Пятнадцать минут на сборы. Душ, зубная щетка, минимум косметики — тональный крем, чтобы скрыть синеву под глазами, тушь, чтобы не выглядеть совсем уж бесплотной тенью. Волосы собраны в высокий хвост — так удобнее, не лезут в лицо, когда наклоняешься над картой больного или слушаешь дыхание легкими фонендоскопом.

Квартира встретила меня тишиной. Однушка на девятом этаже панельной высотки, которую я сняла два года назад, когда перевелась в эту больницу. Здесь было чисто, стерильно почти, как в операционной, — я не выношу беспорядка. На подоконнике стоял единственный цветок — старый кактус, подаренный медсестрой Ирочкой «чтобы хоть какая-то зелень была». Кактус, кажется, был бессмертным. Я поливала его раз в две недели, и он это мужественно переносил.

На кухне я включила чайник, достала из холодильника йогурт и заставила себя съесть три ложки. Желудок привык к такому режиму — не бунтовал, не требовал большего. Кофе я налила в термокружку — серую, поцарапанную, с едва различимой надписью «Лучший доктор». Ее подарили пациенты на прошлый Новый год. Целая делегация из трех пенсионерок с гипертонией, которые пекли пироги прямо в палате, нарушая все мыслимые санитарные нормы, но делали это с такой теплотой, что у меня не поднялась рука их ругать.

Термокружка, ключи, телефон, маленький пакет со сменной обувью. Я взглянула на себя в зеркало в прихожей. Женщина тридцати двух лет в темно-синих брюках, белой блузке и черном удлиненном кардигане смотрела на меня спокойно и устало. Светлые волосы, убранные в хвост, серые глаза без блеска, тонкие губы, сжатые в привычную линию сосредоточенности. Красивая? Наверное. Раньше, в студенчестве, мне говорили это чаще. Теперь говорят реже, но я не жалуюсь. В моей профессии красота — не главное. Главное — руки. Чистые, уверенные, спокойные руки.

Я вышла из квартиры в 6:35. Лифт пах капустой и старым табаком — вечные запахи панельных домов. На улице было сыро, под ногами хлюпала каша из снега и воды, небо нависало низко и тяжело, как мокрая вата. Март в этом городе всегда был обманщиком — в календаре весна, а на деле последние судороги зимы.

Метро работало в обычном режиме, хотя утром 8 Марта народу всегда меньше. Мужчины отсыпаются после корпоративов, женщины готовятся к празднику. Я ехала стоя, прислонившись плечом к двери, и смотрела в тоннель, где мелькали огни. В голове прокручивались цифры: давление сто третьего, сахар шестого, дозировка инсулина для второго. Мозг работал как отлаженный механизм, перебирая данные, анализируя, сопоставляя. Это называлось «клиническое мышление», и я им гордилась.

На выходе из метро меня толкнул мужчина с огромным букетом мимоз. Желтые пушистые шарики осыпали меня пыльцой, мужчина что-то невнятно извинился и побежал дальше, прижимая цветы к груди так, будто это был самый ценный груз в мире. Я отряхнула кардиган, поймала себя на мысли, что в последний раз мне дарили цветы… когда? Я даже не могла вспомнить. Кажется, на последнем курсе университета. Однокурсник, который пытался за мной ухаживать, принес огромный букет гладиолусов — таких, знаете, торжественных, парадных. Я тогда сказала, что гладиолусы — это цветы для учителей, и

он обиделся. Больше цветов не было.

Больница встретила меня запахами. В этом запахе нет ничего специфического, если вы не медик. Для непосвященного — это просто «больничный запах», что-то вроде смеси хлорки, лекарств и чего-то неуловимо тревожного. Для меня это был запах работы, безопасности, контроля. Здесь я знала, что делать. Здесь мир подчинялся правилам, а правила я выучила наизусть.

Раздевалка находилась на втором этаже, в конце коридора, мимо ординаторской. Я быстро переобулась, натянула белый халат — идеально выглаженный, сшитый на заказ, чтобы сидел по фигуре, а не болтался мешком, как у многих. Смену принимала от ночного дежурного врача — Леночки Смирновой, молодой интерн, которая смотрела на меня с обожанием и легким испугом.

— Наталья Сергеевна, доброе утро! С праздником вас! — Леночка протянула мне открытку — дежурную, с тюльпанами на обложке. — Это от коллектива.

— Спасибо, — я взяла открытку, мельком глянула на подписи. Все свои. — Как ночь?

Леночка начала докладывать быстро, чуть сбивчиво, как всегда, когда волновалась. Она была хорошим врачом, но неуверенность портила. Два поступления, одно — с инфарктом, мужчина, пятьдесят шесть лет, состояние стабильное. У сто третьего давление нормализовалось к трем утра. В четвертой палате — тихо, все спят.

— В пятой? — спросила я, открывая журнал. Пятая палата была для меня особенной. Там лежал мужчина, которого я вела уже вторую неделю, и его состояние вызывало у меня легкое беспокойство, которое я не могла объяснить даже себе.

— Михаил Владимирович? Спал беспокойно, медсестра давала успокоительное в два часа. Но давление в норме, пульс — шестьдесят восемь.

— Хорошо. Я сейчас начну обход.

Леночка кивнула и ушла переодеваться. Я осталась в ординаторской одна, села за стол, открыла карты. Утренний обход — это святое. В восемь утра я обхожу палаты, разговариваю с каждым пациентом, смотрю в глаза, слушаю жалобы, принимаю решения. Мои пациенты знают: если Наталья Сергеевна сказала «доброе утро», значит, все будет хорошо. Я не умею говорить это по-другому.

Перед выходом я подошла к зеркалу, висящему в углу ординаторской. Поправила халат, проверила, не выбилась ли прядь из хвоста. В зеркале отражалась женщина в белом, с серьезным лицом и прямым взглядом. Моя мама, если бы она меня сейчас видела, сказала бы: «Натали, улыбнись, сегодня праздник». Но мама была в другом городе, и улыбаться мне пока не хотелось.

Я взяла фонендоскоп — он висел на спинке стула, как всегда, — и вышла в коридор.

Коридор кардиологического отделения был длинным, с выкрашенными в бледно-зеленый цвет стенами и казенными люминесцентными лампами под потолком. В семь утра здесь было тихо, только редкие шаги медсестер и приглушенный звук телевизора из какой-то палаты — кто-то из пациентов смотрел утренние новости.

Первая палата. Двое мужчин, оба после инфаркта. Я зашла, поздоровалась, спросила о самочувствии. Тот, что помоложе, — Вадим, сорока трех лет, водитель дальнобойщик — жаловался на слабость. Я послушала его, объяснила, что слабость — это нормально, организм восстанавливается. Второй, дед Сережа, как я его про себя называла, семидесяти двух лет, бодрился, рассказывал анекдот про гаишника и скорую. Я улыбнулась вежливо, отметила в карте, что все стабильно, и пошла дальше.

Вторая палата. Пожилая женщина, Марья Ивановна, с мерцательной аритмией. Она встретила меня жалобой на то, что «молоко в буфете несвежее». Я записала жалобу, хотя знала, что молоко привозят каждый день. Марья Ивановна любила жаловаться, это было ее способом общения. Я выслушала, кивнула, пообещала разобраться.