Чтение онлайн

— Бояться — это нормально, — сказал я просто. — Можно просто умыться.

Но её уже задел вызов, брошенный ею же самой. Она отошла в сторону, за густой куст ольхи.

— Маша, будь добра, принеси моё полотенце из сумки, — раздался её голос, уже без тени насмешки, деловой и решительный.

Маша посмотрела на меня с широко раскрытыми глазами и кивнула, побежав обратно к тропинке, где мы оставили наши нехитрые пожитки.

Я отвернулся, давая Анне уединение, и стал смотреть на воду. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая гладь в медные тона. Из леса донёсся крик какой-то птицы.

Позади раздался шёпот падающей

Я обернулся.

Анны на берегу уже не было. На тёмной воде расходились круги. Через мгновение её голова показалась из воды, волосы, убранные в строгую причёску, теперь были мокрыми прядями, прилипшими к щекам и шее.

— О-о-ох! — выдохнула она, и это был не театральный возглас, а самый что ни на есть настоящий стон от шока. — Михаил! Это не вода, это жидкий лёд!

Но она не выскакивала. Напротив, сделала несколько резких гребков, отплывая от берега. Её лицо было бледным, но глаза горели.

— Ты же говорил — адреналин! — крикнула она мне, и в голосе её слышался смех, смешанный с одышкой. — Ты не соврал!

Маша вернулась с полотенцем и застыла на месте, глядя на плавающую Анну с благоговейным ужасом.

— Она… она сумасшедшая, — прошептала девушка.

— Нет, — поправил я, не в силах отвести взгляд от тёмной фигуры, рассекающей воду. — Она — сильная. Просто раньше скрывала это под слоем сарказма и бриллиантов.

Анна проплыла ещё немного, потом перевернулась на спину и замолчала, глядя в начинающее розоветь небо. Тишину нарушало только её прерывистое дыхание и плеск воды. В этом молчании, в этой суровой простоте было что-то гораздо более интимное, чем любая ванна или баня.

Наконец она медленно поплыла к берегу. Выйдя на землю, она не дрожала. Напротив, она стояла прямая, вся обтекающая водой, с сияющей кожей и глазами, в которых плясали искры.

— Полотенце, Маша, будь добра, — её голос звенел, как лёд. — Ваш спа-центр, Михаил, превосходен. Я чувствую себя… заново рождённой.

Я протянул ей своё рабочее, не самое чистое, но сухое полотенце. Она взяла его, и наши пальцы ненадолго встретились. Кожа её была обжигающе холодной, но в этом прикосновении была странная теплота.

— Ну что, графиня, — сказал я тихо, глядя на неё. — Готовы к новым свершениям?

Она укуталась в грубую ткань, и её хищная улыбка вернулась, но теперь в ней была не только насмешка, а что-то новое — уважение и понимание.

— После такого, Прохоров, я готова на всё. Даже на вашу похлёбку и вечные разговоры о Ключах.

И мы пошли обратно.

Мы шли обратно по темнеющему лесу, и было в этой тишине что-то новое. Анна шла рядом, закутавшись в грубое полотенце поверх мокрой одежды, но держалась с невероятной, почти дерзкой прямотой. От неё исходил запах озера — свежий, резкий, смешавшийся с привычным ароматом дорогих духов, которые не смогла полностью смыть ледяная вода.

Маша, шедшая впереди, оборачивалась и смотрела на Анну с нескрываемым восхищением, как смотрят на укротительницу диких зверей.

— Вы не замёрзли? — наконец не выдержала она.

— Замёрзла, милая Маша, до самых костей, — отозвалась Анна, и её голос звенел ясно, без намёка на дрожь. — Но это прекрасное чувство. Оно напоминает, что ты жив. В моём мире иногда забываешь об этом.

Она бросила взгляд на меня.

—

Мы вышли к деревне.

— Вам нужно сухое платье, — констатировал я, останавливаясь у порога. — У Маши найдётся что-то подходящее. Пусть и не из парижских ателье.

— После ледяного озера любая сухая одежда покажется шёлком, — отмахнулась Анна. — Но сначала… вы обещали похлёбку. И разговоры о Ключах. Я намерена получить и то, и другое.

Через полчаса мы сидели в столовой. Анна приоделась в простое синее платье Маши, но, кажется, ей оно шло даже больше.

К нашей импровизированной команде присоединилась матушка, которую я, кажется, давненько не видел из-за всех последних перипетий.

Вскоре нам принесли простую крестьянскую похлебку с парой картошек и маленьким куском мяса. Для шикарных пиров у нас сейчас не было поводов. Да и я приказал экономно использовать продукты, поскольку слухи о войне на южной границе империи все настойчивее долетали до нашей деревни. Однако меня больше удивляло, почему император игнорировал такую брешь в обороне, где находилась наша деревня. Неужели во дворце сидят идиоты? Или просто предатели? Разве можно игнорировать все, что здесь творилось?

Я взглянул на Анну, отвлекаясь от собственных мыслей. Она выглядела удивительно естественно в этой обстановке — как будто сбросила не только мокрое платье, но и часть той маски, за которой скрывалась все это время.

— Итак, — она отложила ложку и посмотрела на меня. — Вы сказали, что нашли Ключ. Знание. Но это слишком абстрактно, Прохоров. Что именно вы имели в виду?

Я откинулся на спинку стула.

— Сегодняшний узел. Его чертежи были утеряны. Мы не чинили его, мы его заново поняли. Мы не просто восстановили функцию — мы осознали принцип. Это знание теперь никуда не денется. Его нельзя сжечь, потерять или украсть. Оно здесь, — я ткнул пальцем себе в висок, — и здесь, — показал на Анну и на Машу, которая внимательно слушала, раскрыв рот. — Это и есть Ключ. Не артефакт, не бездушный механизм, а живое понимание. То, что позволяет не просто выживать, а создавать. Возрождать.

Я решил, что пока не стоит распространятся относительно другого ключа, который мы еще не понимали. К тому же матушку могли напугать подобные разговоры об освободившихся из клетки тёмных тварях.

Анна внимательно смотрела на меня, её умные глаза анализировали каждое слово.

— Вы говорите о преемственности. О том, чтобы не быть могильщиками старого мира, а стать… его новыми инженерами.

— Именно. И сегодня я увидел, что вы — не просто хранительница архива. Вы — инженер. Может быть, один из лучших, кого я встречал.

Она опустила взгляд, неожиданно смущённая этой прямой похвалой.

— Мой отец считает иначе. Он говорит, что женщине пристало лишь украшать собой мир, а не ковыряться в его механизмах.

— Ваш отец, с позволения сказать, умный, но ограниченный человек, — отрезал я. — Мир, который он знал, рушится и трещит на наших глазах. Пришло время новых правил. И в этих правилах ваш ум — не причуда, а оружие. Может быть, самое ценное, что у нас есть.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в печке. Маша тихо сидела, боясь пошевелиться, понимая, что присутствует при чём-то важном. Матушка никак не реагировала на наши разговоры, видимо, думая о чем-то своём.