Родная земля
Шрифт:
Я смотрел на алое пятно, полыхавшее прямо над нашей долиной. Значит, тёмные активизировались и скоро нам стоит ждать удар. А у меня все ещё не был запущен завод по очистке дурмана.
— Что будет, если я откажусь? — спросил я, уже зная ответ.
Вика забрала планшет и отдала его охраннику. Тот так же бесшумно растворился среди машин.
— Тогда я уеду. А через день здесь появятся люди моего отца. Они не станут разбираться. Они возьмут в заложники систему, а вместе с ней — и твою деревню. Они будут ломать, копать, допрашивать, пока не найдут то, что ищут. Или пока не сломают всё окончательно. Мне это не
Она посмотрела на меня не как княжна на подданного, а как инженер на инженера.
— Так что, Михаил? Поможешь мне починить империю, пока она не развалилась нам на головы?
Я повернулся спиной к ней и к её колонне, уставившись на покосившийся сарай, на теплицу, из которой доносилось возню матушки. Этот клочок земли, эта борьба за каждый росток — это было моё. Простое и понятное.
— Вы ломаете, а я должен чинить, — произнёс я в пространство, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Классика.
— Нет, — её голос прозвучал прямо за спиной. Она подошла вплотную. — Они ломают. А я пытаюсь чинить. И мне нужен тот, кто знает, как устроена система изнутри, а не по учебникам. Тот, кого она не успела прогнуть.
Я обернулся. Она стояла, уперев руки в боки, и смотрела на меня без тени снисхождения. В её позе была усталая решимость.
— И что же я получу? Помимо сомнительной чести служить империи, которая о нас забыла?
— Ресурсы, — отрезала она. — Все, какие попросишь. Сталь, проводка, комплектующие, топливо. Чтобы твоя теплица стала образцовой фермой. Чтобы генератор работал на всю округу. Чтобы эта деревня не выживала, а жила. И… неприкосновенность. Мой личный щит. Никто из столичных шакалов не сунется сюда с проверками, пока я этого не захочу.
Это было уже нечто осязаемое. Не ордена и не звания, а именно то, что могло спасти жизни здесь и сейчас.
— И как долго, по-вашему, этот щит продержится? — спросил я, вглядываясь в её лицо. — Ваш отец, император, известен своей… решительностью.
На её губах промелькнула та же уставшая, едва заметная улыбка.
— Пока я жива. А умирать я, Михаил, пока не собираюсь. Так что? Договорились?
Из теплицы вышла матушка, вытирая руки о фартук. Она с недоумением и тревогой смотрела на чёрные автомобили и на странную рыжую женщину в пыльной куртке посреди её огорода.
Я вздохнул. Глубоко. И кивнул.
— Договорились. Но сначала — чай. И без всей этой свиты, — я мотнул головой в сторону машин. — Моя мать нервничает.
Вика обернулась и сделала короткий жест рукой. Охранники замерли на местах. Она снова стала похожа на одинокого байкера, заглянувшего в гости.
— Чай — это отлично. И пока будем пить, я покажу тебе кое-что поинтереснее карты со светлячками.
Она прошла к мотоциклу, отстегнула один из потрёпанных кофров и вытащила оттуда не планшет, а старый, видавший виды ноутбук в прорезиненном ударопрочном корпусе.
— Это? — спросил я.
— Причина, по которой я приехала именно к тебе, — она щёлкнула замком. — Первый образец вируса, который всё ломает. Пойдём, посмотрим. Твой отец, кажется, сталкивался с чем-то подобным.
Я провёл её в дом — в столовую и отдал приказ немедленно принести мне с её Императорским сиятельством чай.
Виктория Романова поставила на стол ноутбук и включила его. Экран загорелся тусклым синим светом.
—
Смотри, — она запустила терминал. Струйки кода поползли по экрану. — Он маскируется под системные процессы. Не разрушает, а подменяет. Медленно, по капле. Как ржавчина.Я присвистнул. Логика была изощрённой, почти изящной. Не взлом, а перерождение. Сразу была видна в этом рука тёмных. В моем мире они таким образом испортили всю технику, отбросив нас на пару столетий назад и здесь шли тем же путём. Тогда мы не знали с чем имели дело и не успели среагировать вовремя. Возможно, второй раз при моём участии будет успешнее.
— И ты думаешь, мой отец с этим сталкивался?
— Не думаю, а знаю, — она достала из внутреннего кармана куртки потёртый блокнот в кожаной обложке. — Это его полевые записи. Тот, кто посоветовал мне тебя, рискнул очень многим, чтобы передать его мне. Здесь описана похожая архитектура. Он называл это «Тихий потрошитель». Отец твой был поэтом в мире кода, Михаил.
Я взял блокнот. Бумага была шершавой, почерк — знакомым, резким, с яростными подчёркиваниями. Эти записи были сделаны ещё до того, как он «удалился от дел». До того, как в его глазах погас свет. Кажется, вкупе с воспоминаниями Михаила и собственного понимания происхождения тёмных, я имел все козыри в этой борьбе.
— Он так и не смог его полностью обезвредить, — проговорил я, листая страницы. — Только загнал глубже, заморозил.
Отец Михаила преуспел больше, чем все ученые умы моего мира.
— Именно. И теперь он очнулся. Эволюционировал. И я почти уверена, что тот, кто его оживил, имеет доступ к архивам Армии. К тем самым, где хранятся наработки твоего отца.
В дверь постучали. Вошла Маша с подносом, на котором дымились две глиняных кружки чая. Она испуганно посмотрела на ноутбук, на блокнот, на серьёзные лица.
— Всё хорошо, Маш, — сказал я, но голос прозвучал хрипло. — Иди, помоги маме.
Дверь закрылась. Я отхлебнул обжигающего чаю. Горького, крепкого, как сама жизнь здесь.
— Что ты хочешь от меня, Вика? Я не мой отец. Я не гений криптографии и сетевой безопасности. Я чиню генераторы и ращу огурцы.
— Я хочу, чтобы ты посмотрел на это его глазами, — она ткнула пальцем в блокнот. — Ты вырос на его историях, ты думаешь так же. Он учил тебя не кодам, а принципам. Логике. А этот вирус… он построен на логике. Его нельзя убить грубой силой. Его можно только переубедить. Перехитрить.
Она отодвинула чашку и повернула ко мне ноутбук.
— Он уже здесь, Михаил. В наших линиях связи. Он крадёт не данные, он крадёт доверие. Система видит, что всё работает, а на самом деле решения уже принимаются не нами. Через неделю он может перенаправить эшелон с боеприпасами прямиком в руки врага. И все будут считать, что так и было приказано.
Это было уже не абстрактное «положение дел в деревне». Это был крах. Медленный, невидимый и потому ещё более страшный.
Я посмотрел на строки кода, на знакомый почерк отца, на решительное лицо этой женщины, которая, кажется, была единственным человеком во всей империи, понимавшим масштаб беды.
— Ладно, — я потер переносицу, чувствуя тяжесть навалившейся ответственности. Было бы ложью скажи я, что сам не боролся с этим злом здесь. — Ладно, ваше императорское высочество. Покажем этому «потрошителю», что его уже ждали.