Путь Абая. Книга IV
Шрифт:
Это был старый облезлый атан, он громко ревел от страха. Колодец был также старый, ветхий, все еще довольно глубокий и достаточно широкий, чтобы в нем застрял верблюд. Целых двадцать джигитов не смогли справиться с этой затеей, но как только здесь появился Сеит, дело пошло на лад: как потом рассказывали очевидцы, именно благодаря сноровке его и силе им удалось вытащить из ямы огромного верблюда.
Из этого колодца, единственного на всю округу, пили воду и люди, и скот всех окрестных аулов. Кто знает, что там наделал насмерть перепуганный верблюд? Теперь надо было выбрать всю воду и основательно почистить источник.
В ход пошли ведра, черпаки и все, что попалось под руки: люди долго не могли победить эту воду, вычерпать ее всю, наконец чье-то ведро стукнуло о дно, и все поняли, что цель их близка. К окончанию работы снова призвали Сеита, дабы закрепить свою радость: его попросили спеть, на что он ответил охотным согласием и сходил за своей домброй.
Под звон последних ведер он повторил песни, исполненные вчера, а также новые, которые людям еще не приходилось слышать, затем, отложив домбру в сторону, наизусть читал отдыхающим джигитам отрывки из «Слов назидания», высоко подняв палец над головой.
Надо сказать, что Сеит, если бывал в хорошем расположении духа, никогда не артачился, не отнекивался, но с большой охотой пел все, что ни попросят. Сейчас он запел «Алыстан сер-меп», то мелодично вытягивая, то внезапно наращивая ритм, то включая скороговорку речитатива... Окунувшись в создание Абая, он пел долго, с удовольствием, как бы для себя, даже забыв, что его слушают, не замечая, что где-то посередине песни люди стали ерзать, озираться, поглядывать с опаской куда-то за его спину. Сеит увидел, что двое байских детей, сидящих подле него, вдруг стали какими-то скучными, рассеянными, а пожилой малай, прислужник, вдруг побледнел лицом. Сеит оборвал песню и оглянулся. В нескольких шагах от него возвышался, пританцовывая, упитанный сивый конь, а в седле сидел, нахлобучив на глаза белый заячий тымак, с грозным видом одноглазый бай Оразбай.
Не ответив на вежливое приветствие Сеита, нависая над ним с камчой в руке, он грубо спросил:
– Что это за слова ты занес в мой аул - ты, голь перекатная?
– Какие слова?
– поначалу не понял Сеит.
– Такие, что я сейчас слышал своими ушами!
Тут только Сеит понял, что имеет в виду бай, и честно ответил на заданный вопрос:
– Так то ж были песни, Абаем сочиненные. Я частенько их пою - и здесь, и в городе.
– Ну, так что ж ты замолчал? Спой еще, покажи свое мастерство!
– У меня нет никакого особенного мастерства, пою только то, что сумел разучить, - скромно возразил Сеит и принялся, чуть перебирая струны, нараспев читать стихотворение, сочиненное Абаем в позапрошлом году и заученное Сеитом со слов Дарме-на: «Стяжателю одно лишь тешит душу - скот.»
Читая, Сеит сидел на корточках, обратив к Оразбаю свою могучую грудь. Он, конечно, узнал одноглазого бая, и у него возникло желание как-то досадить ему. Он говорил словами Абая, будто кидаясь ими прямо в лицо своему одноглазому слушателю. Более того, ему казалось, что это не слова в его устах, а соил в руке: он читал, глядя проницательными карими глазами прямо в единственный злобный глаз Оразбая, точно бил его по голове...
Богатство копит богатей, Чтоб похваляться им, Чтоб тыкать им в глаза людей, Чтоб жить не дать
другим. Свинья и тех, кто рядом с ней, Считает за свиней, -Мол, всех подкупим, коль дадим Помоев пожирней.Сегодня совесть, ум и честь Едва ль на свете есть.
Брось баю золото в навоз, Навоз он будет есть...'
Тут Оразбай не выдержал, перебил чтеца, громко рявкнув:
– Хватит, прекращай! Ты что же это, нарочно? Это кому такой подарок привез - неужто мне?
Сеит притворился, что его искренне удивили такие слова. Ничуть не убоявшись громко кричавшего бая, он возразил:
– Аксакал, я просто повторяю слова поэта, и ничего не собираюсь дарить вам! Мои руки пусты!
Тут Оразбай рассердился не на шутку:
– Я понял, ты, собака, тут не просто так бродяжничаешь! Ну что ж, я отвечу тебе на твой дар. А ну, полезай в колодец, давай, почистишь его вместе со всеми.
– Нет, аксакал, хоть я и бродяжничаю, однако не у вашего порога. И не для того я сюда приехал, чтобы чистить колодец.
1 Перевод З. Кедриной.
Оразбай так дернул за поводья, что его конь стал часто перебирать ногами, затанцевал на месте.
– Я сказал, полезай в колодец!
– закричал бай.
– Или я тебя накажу сейчас же, да так, что тебе и не снилось! За всю твою вину - со вчерашнего дня.
Сеит, наконец, сам рассердился, вскочил на ноги.
– Что значит - со вчерашнего дня? Какие такие мои проступки, аксакал?
– Твоя вина в том, - зашипел Оразбай, - что ты сторонник моего врага.
– Да кто же ваш враг-то?
– Будто не знаешь! Слова его лопочешь, словно шокпаром тут размахиваешь!
– Так вы что же, почтенный, - об Абае говорите?
– О нем! О враге моем! О кафире, который сеет тут смуту твоими устами!
Сеит решил терпеть, что бы ни стало: он желал выйти с достоинством из этого словесного поединка.
– Я вижу, что вы можете сказать только что-то в этом роде. Если я начну возражать, то скажу, что вы даже в жертвы Абаю не годитесь.
Сказав так, Сеит подал знак Айсе, тот также встал, и оба стали уходить... Но не тут-то было: Оразбай громогласно приказал своим джигитам, которые чистили его колодец и теперь хмуро стояли в стороне, опустив грязные руки:
– А ну, хватайте! В яму его!
Оразбай грозно посмотрел на Кикыма, который немедленно рванулся вперед из молчаливой толпы всадников. Тогда бай и сам, подняв камчу, злобно ощерившись, подскакивая в седле, ринулся за своим подручником-вором.
– Хватайте его! Налетайте!
– повторял Кикым за баем, но никто не двинулся с места: джигиты, со вчерашнего дня слушавшие Сеита, от души любовавшиеся его искусством, не пожелали выполнить распоряжение хозяина, лишь двое явных прихлебателей отделились от толпы и вместе с Кикымом догнали идущих.
– Стой!
– крикнул Кикым, став на пути и раскинув руки, но Сеит оглянулся, не прекращая идти, и, посмотрев на него исподлобья густо налитыми кровью глазами, убедительно проговорил:
– Прочь с дороги, не то сейчас кому-то морду разобью.
Оразбай, издали в ярости наблюдавший за этой сценой, истошно заорал:
– Держите его, приволоките сюда!
Никто не внял его приказанию, один пожилой скотник, взяв под уздцы его коня, сказал:
– Утихомирьтесь, Ореке! Он же наш гость...