Путь Абая. Книга IV
Шрифт:
А что же люди, остальные, те, кого принято называть простым народом? Этот народ не остался безучастным к событию: люди искренне сожалели о случившемся с Абаем, и таковых, выражавших свое глубокое сочувствие ему, было многим больше, их было не счесть... Здесь даже нельзя сказать, кто из ближнего или из дальнего аула, - сторонники, единомышленники Абая были везде, не считаясь ни с родством, ни с соседством. Услышав плохую весть, поразившую их сердца, они не только тяжело переживали, но и не уставали повторять слова Абая, песни его и стихи, еще глубже воспринимая их сердцем.
Людей, искренне сочувствующих Абаю, было одинаково
В отношении всяческих слухов уши у города были острее, нежели у степи: новость, прозвучавшая сегодня за вечерней трапезой в любом скромном очаге, назавтра оказывалась достоянием всего базара и продолжала свое шествие по улицам и площадям. Так и само искусство Абая: оно быстро распространялось по обоим берегам Иртыша, уже многие годы, неся радость и самому городу, и аулу Жоламан, и Затону. Город праздновал под песни Абая: их исполняли на проводах невесты и на самой свадьбе, на крестинах, на любых праздниках, как мирских, так и религиозных, во время айта.
Разве могли люди, радовавшиеся искусству Абая, певшие его песни и сыпавшие его крылатыми словами, равнодушно принять весть о невзгодах, выпавших на голову акына, о черных делах, запятнавших его честь? Все это город воспринял с возмущением и гневом.
Вот что случилось на пароме, ходившем между Семипалатинском и слободкой.
Близилась осень. В пору жаркого лета поубавились воды Иртыша, стали значительно чище по причине редкости дождей, несущих в реку всякий сор, да и берега несколько сблизились.
Через Иртыш и Карасу ходили два парома. Сначала людей переправляли через Большой Иртыш, на лесистый остров, который высился посередине реки. Пешие, верхом или на арбах, люди пересекали остров, заросший большими тополями, соснами и карагачами, затем заходили на другой паром, который переправлял их через протоку Карасу. Вся эта шумная переправа, с посадкой-высадкой, отнимала более часа.
Если не считать юрких, снующих туда-сюда лодок, по-другому, как на больших паромах, перебраться через реку было невозможно, с чем и приходилось считаться, проявляя порой великое терпение, всем до единого - большим и малым, верховым и пешим, русским и казахам, жителям города и степнякам, прибывающим с караванами, обозникам из отдаленных городов, лихим ямщикам...
Сегодня, как и всегда, на пристани теснились многочисленные подводы и арбы в ожидании парома, который шел к слободке со стороны острова.
Стоило парому коснуться берега, с него повалили люди: верховые и пешие, покатились подводы и арбы - все, кто прибыл на эту сторону из Большого Семипалатинска. Едва паром опустел, как на него хлынул встречный поток - такие же арбы и повозки, задевая друг друга колесами, с грохотом и шумом катились по деревянному мостику, что соединял пристань с паромом.
Позади каждой арбы висела торба с кормом, чтобы задние лошади, зарясь на нее, сами устремлялись вперед, без понуканий возчика. В общей толчее трудно было разобрать,
куда идет передняя арба: может, она прямо сейчас свалится в реку, и ты свалишься за ней... Или на пароме начнется пожар, а повозка за повозкой все так же будут идти вперед, под напором задних - хоть в воду, хоть в огонь. Сейчас самыми смелыми оказались арбы ямщиков, ехавших со стороны Жетысу, они и вырвались вперед, обгоняя зацепившиеся повозки. Пешему путнику должно было сильно повезти, чтобы занять местечко поудобнее, прежде других добраться до парома, не теряясь в этой суматохе, под окрики и ругань ямщиков, свист их длинных бичей.Пешим и верховым было положено заходить на паром первыми. Ловко шмыгая между повозками, они раньше всех забирались по мостику на паром. Уже оттуда, как бы спасенные от общей давки, они весело смотрели на яростную борьбу колес, происходящую на мостике. Под их гогот порой у чьей-то арбы отлетала осевая чека, подкашивались колеса, ломались оглобли. А уж если половина арбы, запряженной строптивым верблюдом, вдруг повисала над быстрой водой, для пеших путников не было более интересной забавы!
В такие минуты пристань оглашалась невообразимым шумом, руганью:
– Ай хой!
– Пошел вон!
– Стой! Сукин сын!
– А ты сам свинья!
– Чего глаза вылупил?
– Вот змеюка! Куда ползешь?!
Кого-то придавит, он взмолится о помощи, раздастся плач ребенка, истошный крик женщины, вдруг, совсем некстати, ржание осла. Так и живет пристань с утра до ночи, под скрипы несмазанных колес и крики, гомон толпы.
Сейчас, когда Марков, фельдшер Девяткин и их общий друг грузчик Сеит попали наконец на паром со стороны слободки, там уже никто не толкался, не дрался за место, по той простой причине, что паром уже был битком набит и немедленно отчалил. Те, кто не смог прорваться на своих больших арбах, остались на берегу, ожидая возвращения и следующей ходки парома. Сеит, Девяткин и Марков вышли на нос парома со стороны острова, чтобы полюбоваться голубой водой Большого Иртыша.
Прямо посреди парома стояло с десяток крепких повозок, ямщики восседали на козлах в смиренном ожидании. Когда Сеит пробирался сквозь эти толпящиеся арбы, пригнувшись под шеей чьей-то лошади, вдруг кто-то окликнул его. Грузчик поднял голову и, узнав своего доброго знакомого, радостно воскликнул:
– Е, Жунус, ты ли это?
Встав на колесо, он проворно запрыгнул в высокую арбу. Повозка была доверху набита шкурами всякого пушного зверья, которые были закрыты мешковиной и аккуратно перетянуты веревкой. Сеит помахал своим спутникам, приглашая их сесть подле себя. Те охотно согласились, поскольку никаких лавок или стульев на пароме предусмотрено не было. Марков и Девяткин тотчас запрыгнули в арбу, устроившись на мягких мешках с мехом.
Представляя друзьям Жунуса, своего давнего знакомого, Сеит повел о нем обстоятельный рассказ.
– Когда-то и он был грузчиком в нашем Затоне, был не менее крепок, нежели я, правда, Жунус?
– говорил Сеит, толкая кучера в бок.
– Бывало, спорили, кто сильнее, кто больше поднимет руками. Как видим, Жунус не только телом крепок, но и умом, смотрите, как разбогател, баем стал! Вот и арбу, и лошадь свою имеет, везет шкуры, волчьи да лисьи. Вон, какое достояние везет! Откуда едешь, Жунус?
– только в самом конце своей речи задал Сеит вопрос, который, по правилам приличия, должен был задать в начале.