Путь Абая. Книга IV
Шрифт:
В таком духе дети продолжали пение еще довольно долго и, прежде чем умолкнуть, громко оповестили Абая, уже подошедшего к отворенному окну:
– Вот и весь наш сказ, агатай!
Абай выгреб из кармана мелочь и через подоконник ссыпал в протянутую маленькую раскрытую ладонь. Он молча проводил детишек задумчивым взглядом и долго сидел у окна, размышляя над этими несуразными стихами, искренне исполненными этими чистыми детьми... Жарапазан оказался не чем иным, как плачем по Сармолле. Было совершенно ясно, что его сочинили юные ученики покойного.
Выходит, теперь убиенный Сармолла стал легендой городских улиц, народным героем махаллы. У Абая досадливый ком стоял в горле, когда он думал об этом. Что за сила взяла верх
В дни холеры Абай познал всепоглощающую власть мечети над людьми, проследил ее глубинные корни - живучие, проникшие в самую душу народа. Темная мощь этих благочестивых вероучителей оборачивалась тяжелой, неотступной бедой обыкновенных, ни в чем не повинных людей. Прежде Абай думал, что простые казахи держат себя подальше от этой напасти - оказалось, что это не так. Прежде он считал город очагом учености и культуры, тешил себя надеждой, что степные казахи, становясь горожанами, смогут повести за собой степь, стать опорой народа.
Люди, коих он знал и любил, с горьким плачем покидали этот мир - великое множество людей! Эпидемия будто покрыла улицы города убийственным мраком. Сколько отцов-матерей умерло, сколько юных жизней оборвалось! Они ушли, как со своими неосуществленными мечтами, так и невысказанными печалями.
И есть одна печаль - самая горькая, тяжелая, ядовитая... Некая темная напасть, заразнее холеры самой, посильнее любой болезни! Это - невежество, глухая, беспросветная тьма души и сознания...
И ничто не может помочь. Даже когда Абай совладал с собственным смятением, стал хозяином своих мыслей, вышел на простор, раскрыл людям глаза - разве хоть чуть поубавилось в мире зла! Ничто не встрепенулось. Та же беда, то же черное, свирепое зло. И внутри - та же душевная рана.
Как-то раз, погруженный в подобные мучительные думы, вспоминая угасших людей, сидел Абай за столом и, тяжело вздыхая, просматривал свои бумаги, стихами исписанные листы. Вдруг где-то вдали послышался топот копыт, он приближался, - казалось, что всадники нацелены на дом Кумаша.
Абай подошел к окну. Четверо верховых настегивали лошадей, мчась во весь опор вдоль улицы. Было видно, что они сильно спешат.
Абай понял, что приехали со степи, и приехали именно к нему. Екнуло сердце: как бы не привезли какую-нибудь недобрую весть! Стоя посреди комнаты, Абай ждал, когда они войдут в дом. Дверь распахнулась, и на пороге появился Дармен. Абай вовсе не ожидал увидеть своего молодого друга, любимого им акына. Радость захлестнула его прежде, чем он увидел, как бледен и мрачен Дармен. Громко поприветствовав Абая, он даже не улыбнулся.
– Апырай, что с тобой? С чем, по каким делам ты здесь?
– Абай торопливо расспрашивал, даже не дав Дармену присесть.
Снял очки, положил их на стол, свернул свои бумаги... Нет, не с доброй вестью столь спешно приехал Дармен!
Джигит все же присел на корпе, но как-то неспокойно: оперся на камчу, не снял с головы тымак, опустился на одно колено. Его красивые глаза сейчас были красными, так и горели на светлом лице, веки припухли.
– Я приехал - и тут же уеду!
– воскликнул Дармен.
– Позади - враги, впереди - огонь.
– О чем ты говоришь?!
Дармен заговорил торопливо, сбивчиво:
– Никогда не думал навредить вам хоть чем-нибудь, Абай-ага! Все время, будучи рядом, никогда ничем не желал обременить вас. Но. Ничего сам не могу решить, пламя окружило меня! Воля ваша, решайте сами, как скажете, так и будет, я подчинюсь. Ехал сюда, выбиваясь из сил. Однако доехал, и теперь я перед вами, судите меня!
Тут только Абай понял, о чем говорит Дармен.
На днях Абиш намекнул отцу на одно неожиданное, из ряда вон выходящее обстоятельство, связанное с его молодым другом. Теперь ясно: Дармен приехал к Абаю именно с этим.НАД БЕЗДНОЙ
1
Ночь накрыла безлунной мглой серый невзрачный дом и глухой двор вокруг него. Непроницаемая чернота, словно гнездовьями ночи, громоздилась вдоль длинного лабаза с открытыми навесами. Беззвездное небо тяжко навалилось на уснувшую слободу. И в этой кромешной тьме о жизни людской напоминал лишь многоголосый лай встревоженных чем-то дворовых собак. Иных признаков человеческого мира во дворе дома Кумаша не ощущалось.
Сойдя с высокого крыльца, - после короткой встречи с Абаем в доме, - смутно видимый во тьме Дармен остановился и тяжело вздохнул. Затаившиеся в нишах лабаза спутники его выступили навстречу. Их было пять человек - четверо мужчин и одна женщина. Лошади были привязаны в глубине двора за лабазом. Первым подал голос Какитай:
– Что он сказал? Не ругал тебя?
– Нет, не ругал, - был тихий ответ.
– Но я заметил, что Абай-ага и без меня был чем-то сильно огорчен... Не ругал, но и лишнего ничего не сказал. Только посоветовал: надо остановиться в надежном доме. И еще: чтобы от имени самой Макен было подано заявление городскому начальнику, да как можно быстрей. Бумагу будет писать Абиш. Нам же лучше укрыться на той стороне реки, в Большом Семее.
Негромко все это выговорив, Дармен подошел к девушке, взял ее за руку и повел к коновязи. Остальные бесшумно последовали за ними. Стройная, высокая девушка Макен была невестой Дармена, с которой он бежал от погони. Их сопровождали в побеге верные друзья Дармена - жатак Абди, акыны Какитай, Мука, маленький Алмагамбет.
Вскоре небольшая ватага всадников торопливо проскакала дорожной рысью в сторону Иртыша по безлюдным улочкам слободки. Беглецам - юному джигиту Дармену и девушке Макен, до сих пор ни разу не покидавшей материнского очага, предстояло найти приют и укрытие на другом берегу, в большом городе.
Они преодолели просторы степи, теперь была перед ними преграда - воды ночного Иртыша, через который надо переправиться на лодочном пароме. Лодочники из городского жатака, занимавшиеся перевозом людей и гужевого скота, шабашили с закатом солнца, и всякая связь между двумя берегами прерывалась до утра. Беглецы упустили время для переправы, но Абай направил Дармена к паромщику Сеилу, своему давнему доброму знакомцу, с тем, чтобы тот помог бегущим от погони путникам. И Сеил, живший в одиноком, на отшибе, домике без крыши, на высоком обрывистом берегу Иртыша, вышел на стук в ворота, поговорил с Дарменом и вскоре уже шагал впереди всадников по дороге, направляясь к месту переправы, где стоял его небольшой паром. По пути он зашел в два дома и позвал с собой своих помощников с веслами. Все это Сеил безоговорочно делал, повинуясь лишь имени и просьбе Абая-ага.
У парома стало ясно, что всем на нем не переправиться, вместительная посудина мала для стольких лошадей, и пришлось в нее сесть только Дармену, Какитаю, Абди и Макен - с единственной ее лошадью, гнедым иноходцем. Двое джигитов, Алмагамбет и Мука, повели остальных лошадей в поводу к знакомому дому в слободе, где раньше не раз уже останавливались.
Но по слободе об эту пору беспокойно рыскали еще с десяток других конников, - явно в метаниях нетерпеливого поиска. Взмыленные лошади грохотом своих копыт нарушали тишину сонных улочек и, наконец, пресеклись, сгрудившись перед воротами дома Кумаша, где остановился Абай. Это были степняки из Тобыктинского края, они гнались за беглецами. Возглавлял их Даир, могучий джигит с огромным носом и ощеренными зубами, жаждавший расправы над преследуемыми, которые могли найти прибежище у Абая.