Прямые пути
Шрифт:
Леск все это время перебирала языки. Все без толку, Рес начал опасаться, что придется воспользоваться колдовством. Но вот, когда Леск заговорила на каком-то шипяще-мяукающем языке, дракон, который как раз принюхивался к тушке, отрицательно покачал не головой, а рукой. Притом размашисто, как в языке моряков принято, чтобы было видно издалека. Рес немедленно подхватился и замахал руками: «Ты меня понимаешь?» «Понимаю», — обрадовано махнул в ответ дракон.
Рес растерялся — так много хотелось сказать и спросить, что не мог выбрать. Леск, видимо, тоже — два раза поднимала руки, собираясь что-то передать, но опускала. Первым продолжил общаться дракон: «Хорошо, что ты знаешь язык лжи». Тут и Леск, наконец, поняла, что надо спрашивать в первую очередь: «Как твое имя?» Дракон ответил очень длинно, в
Леск, видимо, припомнила что-то из свитков, потому что уверенно замахала: «К тебе можно обращаться короче?» «Вы можете использовать любые слова, которые не являются оскорблением». Леск еще немного подумала и предложила: «Черный. Это не оскорбление?» «Нет, — ответил дракон. — А я черный?»
Рес задумался: можно ли самому о себе не знать, какого ты цвета? Слепые могут, но дракон явно зрячий. Вероятно, драконы воспринимают цвета не так, как люди. А еще некоторые мужчины вообще не различают цветов, видят мир серым. Леск так и отмахала: «Мы видим тебя черным». Дракон еще раз перевернул мясо и внимательно посмотрел на людей: «Вы можете сказать обо мне только это? Что я черный?» «Это то, что заметно издалека», — осторожно ответил Рес. Леск добавила: «Мы много чего заметили, но нужно выбрать короткое имя». Черный замер, глядя на огонь. Задумался? Смутило его, что для людей самым заметным оказалось то, чего он сам о себе не знает?
А мясо уже можно было снимать с огня, и Рес несколько встревожился — не пережарилось бы. Но дракон, еще раз принюхавшись, одобрительно кивнул — совершенно по-человечески — и легко разломил подрумяненную тушку на две части. Большую отдал людям. Сам ел очень аккуратно — отщипывал маленькими кусочками и медленно жевал с закрытым ртом. Тогда и Рес решил хоть как-то соблюсти застольные обычаи — нарезал мясо кусочками в котелок, и они с Леск ели косточками. Мясо было похоже на птичье. Жестковато, и соли не хватает но сочное — зажарено как раз так, как надо. Как побережники любят и умеют.
«Зачем вы сюда пришли?» — спросил Черный.
«Это не самый простой вопрос, — честно ответила Леск. — Зависит от того, куда мы пришли. Это промежуток?»
«Да».
«Внешний или внутренний?»
«И то, и другое. Можно вернуться в устойчивый промежуток и перемещаясь внутрь, и перемещаясь вовне».
Представилось всякое — и два наложенных друг на друга свитка, и змея, которая глотает свой хвост, и наполовину вывернутая рубаха. Хотя понятно, что все это не подходит. А Черный попытался объяснить: «Это нечто вроде зеркала, которое отражает само себя. В промежутке спокойствия это назвали бы йотвейвтвитр, а в промежутке безжалостных рекурсией».
Яснее не стало. Разве что совсем чуть-чуть. А Леск, видимо, что-то поняла, потому как задумалась — не сразу доносила мясо от котелка до рта.
Черный спросил: «Так что же вы здесь делаете?»
«Пробирались к Белому Зеву, но попали сюда, — отвечал Рес. — В нашем мире что-то не то начинается, и мы хотим хотя бы выяснить, что. Опасно ли оно».
«Мы тоже заметили, что нарушаются колдовские закономерности. Учитывая, что нарастает приток волшебной силы, это может быть опасным. Но ваш промежуток не зря называют устойчивым — ткань здешнего пространства сопротивляется любым воздействиям».
«А если как след навалиться? — возражал Рес. — Воздействия-то эти самые есть. Чего вдруг волшебное пламя позеленело и целительское
колдовство усилилось?»«Промежуток устойчив, значит со временем придет в обычное состояние».
«Это смотря, насколько согнуть. Ежели навалиться, то можно так согнуть, что, даже если не сломается, все равно само не разогнется».
Леск уронила почти донесенный до рта кусок мяса себе на штаны. Схватилась, было, за мешок, но потом разровняла иней и принялась писать на нем косточкой для еды. Вычисления, но не такие, какими рассчитывают широту-долготу или устойчивость кораблей, а с колдовскими знаками. Черный тоже посмотрел со своего места — не приближаясь, только приподнял голову, чтобы видеть через костер. Махнул: «Все верно, но что вы хотите просчитать?» Ресу показалось, что дракон встревожен. Леск отмахнулась: «Не мешайте».
Дракон быстро наломал с ближайшего дерева сухих веток и подбросил в костер.
«А вы что здесь делаете?» — спросил Рес, чтобы не молчать.
«Направлялся к Великому Золоту и увидел ваш след. И решил, что вы можете быть в опасности».
«Спасибо, — запоздало поблагодарил Рес. — А на чем след, на камнях? По инею мы совсем мало прошли…»
«Вы обламывали ветки, и всегда в одном направлении».
«Неужто с высоты видно?»
«Видно. А что вы еще разглядели во мне, кроме того, что я черный?»
Почему это ему так важно знать? Лучше ответить на случай, если это он составляет мнение о людях: «Много чего. К примеру, я разглядел, что вы разный. Вот человека видно по походке, если он приучен подкрадываться, то и когда красться не надо, все равно будет ступать мягко. Это я и по себе знаю. А вы, когда охотились, то крались тише кошки, а потом твердым шагом шли. Как совсем другой че… дракон».
Черный покачал головой: «Но это естественно, ведь в моем теле множество умов. Души предков, несколько помощников и трое достойных».
Ничего себе. Даже Леск отвлеклась от расчетов на несколько мгновений. Зато понятно, откуда пошли легенды про многоголовых драконов: в некоторых языках «ум» и «голова» одно и то же.
«Так вот, почему у вас такое длинное имя, — помахал Рес. — И как, уживаетесь?»
«Мы не принимаем сущности тех, кто нам не подходит хотя бы немного. Потому я не говорю о себе «мы» — кто бы ни управлял этим телом, у меня изменяются только далекие воспоминания и некоторые умения».
«Как умение подкрадываться?»
«Верно. На панцирного барсука охотился Удачливый Следопыт, потому что у него есть опыт такой охоты, мясо готовил помощник, — тут Черный изобразил несколько непонятных слов, — а говорит с вами Разжигатель Больших Пожаров, потому что заметил ваш след и хорошо владеет языком лжи».
«А почему — лжи?»
«Драконы общаются множеством способов, но солгать можем только жестами. В других случаях ложь либо невозможна, либо слишком очевидна».
Рес еще порасспрашивал про много умов в одном теле. Аж позавидовал: драконьи тела стареют медленно, к тому же очень живучи сами по себе — вон, в огне не горят, — а когда, все же, приходит срок, драконьи умы переселяются в другие тела, помоложе. Если там примут, конечно, впрочем, у драконов все выяснено и договорено задолго до срока. Если чужой ум подходит, то ему уж точно не откажут в гостеприимстве — ведь это опыт и знания, причем огромные, порой за тысячи жизней собранные. Нередко бывает так, что схожие личности естественным образом сливаются в одну. Рес спросил, много ли таких, чей ум никому другому не подходит, Черный начал отвечать, но прервался, уставившись на расчеты Леск. Она вывела последний знак и принялась внимательно перечитывать, словно сама не верила. Немного там было, всего семь коротких строчек. Рес ничего не понял и спросил:
— И что получается?
Хотя Рес говорил на языке побережников, Черный догадался, о чем речь, и ответил: «Кто-то уничтожает ваш мир. Меняет зеркало так, что оно перестанет отражать само себя, а будет отражать другие промежутки».
«Пустоту, — поправила Леск. — Все исчезнет. И всем соседним промежуткам достанется. Если не остановить вовремя».
Рес невольно оглянулся вокруг. Уничтожить это плоскогорье? И не только его, но и все остальное — горы, равнины, океаны? И всего лишь каким-то заклинанием — словами и жестами? Если бы это не Леск высчитала, ни за что не поверил бы.