Пруд гиппопотамов
Шрифт:
– Ты выглядишь измученной, Амелия, – сказала она с тревогой. – Утоли жажду и вытри лицо.
Я поблагодарила её и воспользовалась водой, что, безусловно, было в самый раз.
– Ты, должно быть, устала сидеть здесь в одиночестве, – предположила я. – Потерпи, Эвелина, скоро понадобятся и твои таланты.
– О, я не против. Мне нравится болтать с Давидом. Сначала он немного стеснялся, но теперь, кажется, дело пошло. И, – добавила она с улыбкой, – кошки оказались отличной компанией. Я думала, что они не смогут устоять перед приманкой в виде гробницы с летучими мышами, но они остались со мной.
– Очевидно, всему виной твоё неотразимое
Мы не сообщали другим о наших замыслах, пока Гертруда и сэр Эдвард – а также Кевин, чьи намёки на то, что его могли бы пригласить на чай, я проигнорировала – не уехали в Луксор. Эмерсон, изложив суть дела, добавил, строго взглянув на меня:
– Мы не будем пытаться проникнуть туда, пока я тщательно не осмотрюсь на месте и не буду лично убеждён, что опасности дальнейшего обвала нет. Только предварительная разведка, и если я не буду полностью удовлетворён, продолжения не последует. Ясно?
Все настаивали на том, чтобы сопровождать нас. Я и не пыталась, как когда-то, отговаривать Эвелину. Турецкие брюки, о которых никто из нас не упоминал напрямую, тронули меня до слёз (или могли бы, если бы я решила расплакаться). Должно быть, она втайне от мужа сшила их, примеряла в редкие моменты уединения, доступного жене и матери, и снова прятала. Болезненная фантазия, заменявшая недоступную ей активную жизнь... Но сейчас она ощущала полноценность жизни, и кто я такая, чтобы препятствовать Эвелине рисковать, если это доставляет ей наслаждение?
Реакция Рамзеса была самой интересной. Он вообще ничего не сказал. Крайне подозрительно само по себе. Я спросила:
– Итак, Рамзес?
Рамзес несколько секунд пытался сопротивляться моему пристальному взгляду, а затем признал поражение.
– Это достаточно безопасно, мама, для человека с узкими плечами и тонкой талией. Куча обломков скошена вниз и истончается по мере продвижения.
– Как далеко ты пролез? – спросила я. Многолетний мучительный опыт позволял мне полностью держать себя в руках.
– Всего несколько ярдов. Отец вернулся на лестницу, а я...
– Проклятье! – взревел Эмерсон.
После обсуждения решили, что в туннель полезет Рамзес. Возражения Нефрет были самыми яростными.
– Я не толще Рамзеса! Просто потому, что я девушка...
– Ты отлично знаешь, что я не допускаю такой дискриминационной практики, Нефрет, – прервала я. – Но у Рамзеса гораздо больше опыта, чем у тебя.
– Э-э, да, – согласился Эмерсон. По отношению к нему обвинение Нефрет было слишком точным, хотя он никогда не признал бы этот факт. – Рамзес умеет пробираться через узкие пространства. Ты уверен, что находишься в хорошей форме, мой мальчик?
– Да, отец, полностью.
– Ничего подобного! – Нефрет никогда не спорила с решениями Эмерсона. Она использовала другие, более эффективные методы, чтобы убедить его передумать. О степени её негодования свидетельствовал отказ от этих методов в пользу прямой конфронтации. – Ему придётся ползти на животе, и острые края камней могут снова разорвать рану, а я…
– Будет так, как я сказал, – прервал Эмерсон.
Нефрет знала этот тон, хотя Эмерсон никогда не применял его в разговоре с ней. Губы задрожали, глаза наполнились слезами. Чрезвычайно трогательное выражение. Интересно, не тренировалась ли она перед зеркалом?
Эмерсон выглядел таким
виноватым, как будто ударил её, но не отступал ни на йоту.– Ты беспокоишься за брата, Нефрет, но в этом нет необходимости.
Её беспокойство (если именно оно явилось причиной возражений), возможно, было излишним, но я подумала, что лучше убедиться самой. После обеда, прежде чем переодеться в рабочую одежду, я направилась в комнату Рамзеса.
Рана зажила хорошо. Тем не менее я приняла меры предосторожности, добавив несколько дополнительных слоёв бинтов и надёжно закрепив их.
Мы не пытались незаметно ускользнуть; наш пункт назначения скоро станет известен охранникам. Мы надеялись скрыть только нашу цель – по крайней мере, пока. Когда мы вернулись, рабочие сидели вокруг костра. Громовой рык Эмерсона поднял их на ноги, и Абдулла бросился навстречу нам.
– Это ты, Отец Проклятий?
– Если вы подумали, что это кто-то другой, почему, к дьяволу, не попытались окликнуть его? – разозлился Эмерсон.
– Будь благоразумным, Эмерсон, – вмешалась я, когда Абдулла шаркнул ногами и отвёл взгляд. – Они только что закончили свою первую трапезу за день и впервые выпили воды с момента восхода солнца. Следовало предупредить тебя, что мы приедем, Абдулла.
– Чёртова религия, – пробурчал Эмерсон.
Мы поднялись по ступенькам, держа свечи в руках. Должно быть, снизу это выглядело невероятно красиво – линия мерцающего огня, медленно поднимающаяся в темноту. В последний момент Эмерсон смягчился и позволил Абдулле пойти с нами.
Я думаю, что это было молчаливым извинением за грубые замечания о религии, но наш старый друг пригодился. Сила и острота зрения Абдуллы с годами уменьшились, но он оставался самым опытным реисом в Египте. Вдвоём с Эмерсоном они быстро соорудили из досок, которые захватили с собой, сходни, установив их над завалами щебня до проёма. После того как Абдулла заглянул внутрь, они с Эмерсоном обменялись неразборчивыми фразами, а затем Эмерсон повернулся к Рамзесу.
– Он считает, что безопасно. Вперёд.
Рамзес бросился по сходням и вставил голову и плечи в отверстие.
– Чёрт побери, Рамзес, – прорычал любящий отец, – ты ничего не придумал лучше, чем нырнуть с головой в тёмную дыру? Зажги свечу и, ради Бога, постарайся не поджечь себя или какие-либо легковоспламеняющиеся предметы, с которыми можешь столкнуться.
– Я огорчён тем, что пренебрёг свечой, сэр. Волнение преодолело мою привычную осторожность.
– Ха, – отозвалась я. – Продвигайся медленно, Рамзес, и не переставай говорить.
– Прошу прощения, мама. Правильно ли я тебя расслышал?
Не думала, что я когда-либо отдам подобный приказ, но сейчас я была не в настроении реагировать на своеобразный юмор Рамзеса.
– Вы слышали меня, молодой человек. Не дальше шести-восьми футов после входа. По мере продвижения детально описываешь, что видишь и как себя чувствуешь.
Держа свечу в вытянутой руке, Рамзес уже залез в туннель почти целиком. Его «Да, мама» отозвался искажённым эхом.
– Минуту, – приказал Эмерсон. Видимая часть Рамзеса – его нижние конечности от колен и до стоп – покорно замерли. Эмерсон обмотал верёвку вокруг левой лодыжки мальчика и натянул её. Комментариев от Рамзеса не последовало. – Давай, – сказал Эмерсон. – И не прекращай говорить или, по крайней мере, шуметь. Если твой голос умолкнет более чем на тридцать секунд, я вытащу тебя оттуда.