Пруд гиппопотамов
Шрифт:
– Доброе утро, – ласково сказала. – Рада видеть тебя занятым, Давид. Практикуешься в ремесле?
– Доброе утро, Ситт Хаким, – последовал неулыбчивый ответ. – Надеюсь, вы сегодня чувствуете себя хорошо? Надеюсь, вы крепко спали.
Слова произносились с особой тщательностью, и их формальность заставила бы меня улыбнуться, если бы я не боялась обидеть мальчика.
– Спасибо, я спала очень крепко и очень хорошо. Я надеюсь, что и ты тоже. Могу ли я увидеть, что ты делаешь?
Он аккуратно положил инструменты в корзину и без комментариев вручил мне скульптуру.
Изделие не было закончено, головной убор представлял собой грубый
Глаза Давида были глазами художника. И что же предстало моему взору – невинная форма лести, придавшая его новой подруге атрибуты молодой королевы, или же он видел более ясно, чем я, случайное и мимолётное сходство между Нефрет и Тетишери? В любом случае безвредно, но мне стало не по себе. Шелмадин болтал по поводу реинкарнации, и казалось вероятным, что Гертруда – тоже сторонница этой заумной доктрины. Я, конечно же, не хотела, чтобы подобные идеи взбрели в голову Нефрет.
Сходство и тревожные мысли, вызванные ими, замедлили мой ответ.
– Это прекрасно, Давид. Замечательно.
Тонкие плечи мальчика расслабились.
– Так вы не сердитесь, что я делаю её?
– Совсем наоборот. – Я уселась на землю рядом с ним. – Проявлять талант, подобный твоему – это обязанность и данное Богом право; только вандал попытается сдержать... – Я замолчала, увидев недоумевающее лицо. – Я не сержусь. Мне очень приятно. Только… почему ты дал ей Корону Стервятника?
Он понял вопрос, но продолжал выглядеть озадаченным. И наконец сказал:
– Я не знаю. Это было... – Он махнул тонкой выразительной рукой. – Это было правильно.
Художник с лучшим знанием английского языка и более высоким мнением о себе выразил бы это элегантнее. Однако я знала, что Давид имел в виду.
– Я не трачу время впустую. – Из другой корзины он достал блокнот и карандаш. – Я учусь. Вы хотите, чтобы я вам почитал?
И приступил к чтению, открыв блокнот на странице, на которой я увидела аккуратный почерк Нефрет. Всего несколько предложений, в которых использовались самые простые слова, но она сплела их в небольшую историю о мальчике, жившем в Египте, где светило яркое солнце и текла широкая река.
– Очень хорошо, – сказала я. Я начала сочувствовать бедной курице-матери, у которой один неуклюжий потомок показал признаки превращения во что-то, чего она не ожидала и не знала, как с этим справиться[164]. Чем мальчик займётся дальше – логарифмами?
Я встала.
– Я должна вернуться к работе, Давид. Я довольна тобой. Но не пренебрегай – тебе знакомо это слово? – изготовлением портрета Нефрет. Он просто... замечательный.
– Я сделаю его хорошо, Ситт Хаким. Он для вас.
Когда я уходила, то слышала, как он повторял «за-меча-тельный» снова и снова, пытаясь подражать моей интонации[165].
Я решила подождать, пока голова не будет закончена, прежде чем показать её Эмерсону. Конечно, он был бы тронут не меньше меня, и столь же впечатлён талантом парня. Однако предрассудки Эмерсона укоренились глубоко. Потребовались бы незаурядные усилия, чтобы убедить моего мужа в верности Давида.
Как здорово, что мы вскоре узнаем правду.
Лестницу удалось установить почти к полудню. Мужчины вечно бесполезно суетятся, выполняя
плотницкие и другие простые работы – в надежде, по-моему, заставить женщин поверить в то, что эти «мужские» домашние дела сложнее, чем на самом деле, – но данная работа действительно заставила поломать голову. Надёжное крепление конструкции к скале потребовало тяжёлых стальных болтов и сооружения ряда опор, и Мохаммеду пришлось сделать ряд окончательных корректировок. После того, как Эмерсон несколько раз протопал вверх и вниз по лестнице, чтобы убедиться в её прочности, я удостоилась чести быть первой, совершившей восхождение.Очистив входной проход до уровня пола, мы приступили к работе в преддверии. Фотосъёмка заняла довольно много времени, так как Эмерсон требовал обзор с разных точек. Для света он использовал отражатели – большие листы олова, расположенные под углом, чтобы улавливать солнечные лучи и направлять их на место съёмки. Отражатели эти оказались на удивление эффективными. Сэр Эдвард проявлял пластинки каждый вечер, и результаты оказались гораздо лучше, чем мы надеялись.
С наступлением полудня моё нетерпение возросло из-за этих необходимых, но утомительных задач. Я жаждала начать собственно раскопки: полностью раскрыть захватывающие изображения Тетишери, воздающей дань уважения богам Подземного мира, принимающей подношения, восседающей на троне со своими покойным мужем и верным внуком – чтобы узнать, что за животное, частично скрытое за обломками, сидит под её креслом (то ли кот, то ли собака, то ли какое-то другое), чтобы просеять интригующий мусор, в котором находились обломки гробов и фрагменты их бывших обитателей. Рамзес испытывал не меньшие мучения; наконец, не в силах сопротивляться, он потянулся к коричневому хрупкому предмету, торчавшему из кучи. Властный комментарий бдительного отца заставил его подпрыгнуть и отдёрнуть руку.
Всё чаще и чаще я смотрела на прямоугольное отверстие в дальней стене. Каким бы многообещающим ни казался беспорядок в преддверии, он бледнел перед перспективой того, что могло лежать за пределами этой чёрной дыры. Когда Эмерсон остановил нашу работу, объявив, что выложим сетку для просеивания и начнём очищать комнату завтра, я больше не могла выносить ожидания. Он, как всегда, уходил последним. Я медлила.
– Эмерсон, – прошептала я. – Как ты думаешь… сегодня вечером?
Он понял. Я знала, что так и будет. Его пылкий дух, как и мой, всегда был готов уступить соблазнам приключений и открытий. Он тоже всё чаще бросал взгляды в сторону таинственного входа.
Но продолжал колебаться, и когда заговорил, в голосе прозвучала необычная нерешительность.
– Я не знаю, Пибоди.
– Тебя беспокоят предчувствия, дорогой?
– Меня никогда не беспокоят предчувствия! – Одна из летучих мышей, свисавших с потолка, словно живой фриз[166], зашевелилась, и Эмерсон продолжил более умеренным тоном, но с тем жаром. – Предчувствия, предвидения, пустые фантазии! Держи свои предчувствия при себе, Пибоди, чёрт побери!
– Сейчас я ничего не испытываю, Эмерсон. Только неудержимое любопытство.
– Рад слышать. – Но продолжал колебаться. Я приготовила убедительный аргумент – вернее, собралась его озвучить, потому что Эмерсон не хуже меня был знаком с раздражающей привычкой нашего сына пытаться украсть пальму первенства у родителей.
– Если мы не исследуем туннель, этим займётся Рамзес – один и без надлежащих мер безопасности. Я удивлена, что он до сих пор не попытался.
– Чтоб ему провалиться, – только и ответил Эмерсон.
Эвелина ждала меня у подножия лестницы с чашкой воды и мокрой тряпкой.