Прощение славянки
Шрифт:
Пушкин немного поломался, но все же кивнул и уселся в трех метрах от гадалки и Вязьмикиной. Это была хорошая работа: ведь получилось, что именно его случайно позвали поближе к объекту наблюдению.
– …Вот уж не знаю, деточка, что тебе и сказать про этого мужчину, – говорила гадалка. – Вошел он в твою жизнь недавно, да только сам еще об этом не знает.
– А… у него есть машина, например? – спросила Вязьмикина. – Такая большая, немецкая, темно-синяя?
Пушкин подумал, что таким голосом, пожалуй, о любимом человеке не спрашивают.
– Какая ты, однако, меркантильная.
Вязьмикина задумалась, посмотрела в безоблачное небо, потом медленно проговорила:
– Мне снилось, что я чуть не погибла… Я плыла по реке на плоту, плот опрокинулся и надолго ушел под воду. Сначала была кромешная тьма, а затем – яркий свет в конце туннеля. И когда я туда добралась, я увидела всю мою семью. Они стали критиковать меня за то, что я не так одета. А моя бабушка подошла и говорит: «Даже последняя шлюха не решилась бы прийти в такой одежде к райским вратам».
– А что же на тебе было, деточка? – заинтересовалась гадалка.
Вязьмикина наклонилась к ней и что-то зашептала на ухо.
Гадалка прыснула и прикрыла себе рот рукой.
«Что еще за бред, – подумал Пушкин. – Она же спрашивает у гадалки о Турецком? У него ведь темно-синий „Ауди“. Пожалуй, да. Что это может значить, кроме того, что она растеряна? Да ничего. Обычные женские бредни».
– Думаю, этот мужчина скоро сам тебя найдет, – пообещала добрая гадалка.
Вязьмикина немного побледнела.
– Ну ладно, иди уже, Бог с тобой, у меня рабочий день закончился.
Вязьмикина поднялась и медленно побрела в сторону площади.
Пушкин подождал с минуту и двинулся следом.
– Э?! – возмутился художник. – А портрэт?
– Под следующего переделаешь… Чтобы соблюсти приличное расстояние, Пушкин
сделал вид, что заинтересовался услугами очередного «арбатского» шарлатана. У него на жердочке сидел попугай и по команде хозяина отвечал на вопросы. То есть на самом деле он просто вытаскивал из банки бумажки, на которых было что-то накорябано. Вязьмикина собралась перекусить и прошла полсотни по диагонали вправо – к ларьку с хот-догами. Пушкин остался на месте. Он дал владельцу мудрой птицы десятку и спросил, глядя, как Вязьмикина поглощает сосиску:
– Я бы хотел узнать, что такое… м-мм… удача. Или успех?
– Успех чего? – уточнил шарлатан. «Успех операции», чуть было не сказал Пушкин.
– Вообще успех. В широком смысле успех. Любой успех. Ну хоть какой-нибудь успех, а?
Шарлатан почесал попугаю длинным ногтем голову и сказал странное слово:
– Бергефьель!
«Красивое слово, – подумал Пушкин. – Красивое, загадочное…»
Попугай не двигался. Шарлатан наклонился к нему и заорал:
– Бергефьель!!!
Птица, вздрогнув, тут же клювом вытащила бумажку и ткнула ее Пушкину в руку.
«В четыре года ты радуешься, если не писаешь в штаны. В двенадцать – если у тебя есть друзья. В восемнадцать – если занимаешься сексом. В тридцать пять – когда ты много зарабатываешь или удачно делаешь карьеру.
В шестьдесят лет – если занимаешься сексом.
В семьдесят – если у тебя есть друзья.
В восемьдесят – если не писаешь в штаны…»
– Бергефьель, – повторил Пушкин. – Форменный Б…ергефьель… Кстати, что это значит? На каком языке?
– Древнее норвежское слово, – торжественно сообщил шарлатан. – Его донес до нас, суетных, один великий скандинавский писатель. А это, между прочим, норвежский попугай, он знает только родной язык, так что, сами понимаете…
– В Норвегии есть попугаи? – удивился Пушкин.
– Особая морозоустойчивая порода. Гнездятся в прибрежных скалах.
– Писатель, говоришь, придумал? Норвежский?
– Да уж не Пятибратов.
– Кнут Гамсун, что ли?
Потрясенный такой эрудицией шарлатан несколько секунд молчал, потом покопался в кармане и протянул Пушкину червонец назад.
– Да ладно тебе, – сказал сыщик.
Вязьмикина доела свою сосиску и поймала такси. Пушкин, разумеется, поехал следом. Через десять минут он рапортовал Турецкому, что Вязьмикина ни с кем не встречалась и – самое главное – никто другой, кроме Пушкина, за ней не следит.
Турецкий попросил подробно описать, где она была и что делала. Пушкин рассказал.
– Значит, ложная тревога, – резюмировал Александр Борисович. – Ну и слава богу. Камень с души. Отдыхай пока, Иннокентий Михайлович. Причем качественно. Потому что это ненадолго… Стой, стой, а этот уличный художник, он прилично рисует?
– Да вроде ничего.
Через час Турецкий сам приехал на Итиль. Нашел уличного художника, посмотрел его работы и спросил в лоб:
– Фоторобот можете сделать?
– Это как? – испугался тот. – Это чей?!
– Я объясню и все расскажу. Оплачу вам весь рабочий день. Идет? Только поехали отсюда куда-нибудь.
Еще через полтора часа Турецкий отсканировал готовый портрет Тяжлова и отправил его в Москву Меркулову и Грязнову.
Еще через два часа Грязнов перезвонил:
– Саня, дело дрянь. Тяжлов – это не Тяжлов.
Турецкий не ожидал такой быстрой реакции и отреагировал внешне легкомысленно:
– А кто? И где тогда настоящий Тяжлов?
– Ты не так понял. Я хотел сказать, что зовут его как-то совсем иначе. То есть звали… То есть…
– Что-то ты запутался, Славка, – заметил Турецкий не без сарказма.
– Твоя вина! – разозлился Грязнов. – Влез черт-те в какое дерьмо… Ты хоть представляешь, в какое дерьмо ты влез?!
– Видимо, нет. Вот ты мне сейчас расскажешь, в какое дерьмо я влез, и тогда…
– Только что с Меркуловым из-за тебя погрызся.
– Почему это?
– Потому что потребовал, чтобы он тебя немедленно отозвал, а он отказался.
– Правильно отказался! Ты чего это на себя берешь вообще?! – разозлился теперь и Турецкий. – Говори про Тяжлова. Что нарыл?
– Черт! Да я про него тебе все время и говорю! Он разведчик-нелегал. Он Джеймс Бонд. Ты не понимаешь, с кем связался. Давай – руки в ноги и дуй в Москву!