Профессор риторики
Шрифт:
Лисы иные. Сильные. Свободные. Верные. Щедрые. Дикие. Хитры, но любимого не обманут. Знают, что другого не найдут. Вот и не ищут.
Кошки часто бывают довольны. Это правило. Лисы же редко бывают счастливы. Мне вот не повезло. И не повезет. Ни-ко-гда. Пора бы понять. Нет, все никак.
А ведь судьба говорит яснее ясного. Заперли на корабле. Запечатали, как в бочке, бросили в море. И не по своей воле, и не по воле волн, ветров и стихий, а по заранее известному пути, кем-то рассчитанному, размеченному и начертанному во времени и в пространстве: вперед – неделя, назад – неделя. Посередине – точка. Центр земли. Полюс. Абсолют. Нет, я знаю – это чистилище. Ни тьма, ни свет.
Чего я жду здесь? Что ждет меня? Случайным все это быть не может. Не зря приносил северный ветер полярную сову в снежном облаке на московский балкон. Не зря она глянула мне в глаза и унеслась назад с аквилоном.
Когда-то у меня была любовь. Как бы любовь. Была, да вся вышла. Как началась предательством, так и кончилась. Белокурый ангел с прозрачными глазами ведь не первый. Предательству четверть века. И длилось, повторяясь. И повторялось,
Когда жизнь вдруг брызнула мне в лицо живой любовью. Мучительной. Прекрасной. Страшной. Но настоящей. Открылись мои глаза – и вот я здесь. Как! Опять взаперти! В одиночестве! И живая любовь это велела? А просто не хватило у нее сил, вот и заперла. Замкнула – не освободила. И снова запахло предательством.
И я, покорная, согласилась. Тот же корабль, тот же путь – вот и согласилась. Увижу то, что мой любимый только что видел. Но, конечно, уже без него. Одна, как всегда, одна. Я – и Северный полюс. Смешно! Страшно.
Зачем ты со мной так, жизнь? Зачем теперь, так поздно, эта беспощадная белая ясность? Искупить туман пролетевших лет? Такой ты требуешь жертвы? Такой расплаты? Что ж, бери.Туман и легкая качка. Корабль прошел к утру четыреста миль. Стаи птиц, похожих на чаек, кружат рядом. Варяг говорит, что это моевки, а ледокол они принимают за кита, вот и летят следом. А может, кита принимают за корабль, когда сопровождают кита? Знаток Арктики все мне объясняет. Как хорошо, что он здесь. Рыжий, хитрый…
Он сказал еще одну странную вещь. Очень важную, по-моему. Оказывается, стоит только потерять счет времени – и в полярный день невозможно определить свое место в пространстве. Как просто сбиться с пути.
Вот и я – как могла я вчера так думать о своей любви? Единственной: первой и последней. Настоящей. Никуда она меня не запирала – я сама спряталась, скрылась в тесном своем малодушном неверии. Скрылась от света. От свободы. Не выдержала разлуки, отдалась привычной тоске. Нет, Алиса Фокс. Настоящие лисицы так не поступают. Они смелые. И если верят – так верят. До конца. Это не кошки какие-нибудь.Появилось много толстоклювых птиц. Это кайры. Значит, – говорит варяг, – скоро острова. В 14.30 в густом тумане подошли к мысу Флора на острове Нортбрук. Архипелаг Земля Франца Иосифа. На мысе Флора, говорят, бывают странные встречи. «Вы, вероятно, Нансен?» «А вы, вероятно, Джексон?» – случайно после зимовки на мысе Норвегия повстречались норвежцы и англичане. Экспедиция лейтенанта Седова набрела здесь на двоих из экспедиции Брусилова… Тоже случайно. Может, и мне выйти здесь? Пойти наугад – вдруг встречу свою судьбу? Не могу не встретить…
Очень прозрачная вода. Очень. Гладкая, как зеркало. Это какой-то пролив. Или нет, канал. Да, называется Британский. По нему мы идем на север. Где-то здесь в тумане скрыты скалы Рубини. Кто решил дать это имя знаменитого оперного певца девятнадцатого столетия именно скалам? И именно этим? От них ледокол почему-то повернул назад, на юг. Викинг сказал, что так мы обогнем Землю Георга. В 4 утра мы были у Земли Александры. Она названа в честь Александры – королевы Англии, но все равно я чувствую в этом месте что-то родное. Или особенно чужое? Как естественно, как легко все в этом странном мире переходит в свою противоположность… Поразительно! И какая геометрия: черные трещины на белом льду… Мозаика Снежной Королевы. Откуда мог знать об этом Андерсен? Ясновидец…
Новое утро. Туман. Корабль постепенно приближается к кромке льдов. Иногда среди волн появляются черные капли тюленьих тел – и, мелькнув, исчезают. Рыжий знаток полярных медведей не успокоился, пока не вытащил меня из каюты посмотреть на крупную белую самку с двумя детьми. Ну и что? Просто большой зоопарк.
В начале первого ночи сверкает солнце и серебрится снег. В девять утра снова солнце, ледяные поля, разводья. Потом снова туман, снова ледяные поля со снежницами – так называются лужи на поверхности льда. Боже мой, как он, мой любимый, это вытерпел? Зачем вообще сюда ездят? Здесь все – нечеловеческое. Говорят, Арктика притягивает. И можно даже заболеть Севером – не успокоишься, пока не вернешься. Бедный Кай! Впрочем, его я никогда не жалела. А ведь в глазу у него был осколок зеркала тролля… Но его-то всегда любили. Любила даже Снежная Королева. Бедная маленькая Герда. Нет, счастливая гордая Герда… А вы, сказочник Андерсен, как могли вы быть таким мудрым? Или таким искусным обманщиком? Откуда вы знали, что она победит? Или все было иначе?
И новое утро. И опять вечер. Получила электронку от Ники, он в Алма-Ате после прекрасной поездки в горы. Джунгария, река Или и Заилийский Ала-Тау – жаркое солнце, холодные ручьи. Снега – только в поднебесье, и можно смотреть на них снизу. А можно и не смотреть. Лучше бы он взял меня в экспедицию. Все ему удается, этому Ники. Как-то я видела, как он ловит тритонов. Ловит – это неподходящее слово. Даже не ищет. Просто идет, протягивает руку – в воду или под камень – и берет. Я счастлива, что он горячий человек. И верный. По-настоящему верный, не от слабости и не от трусости. Верный – значит смелый. И свободный. Теперь переедет с девицами на Иссык-Куль. Интересно, откуда у него такие деньги? Заплатил за мой тур – дорого. Повез студенток в экспедицию… Неужели теперь такие гранты? Наверное, ведь не украл же он эти доллары!
Небо почти расчистилось, свет падал откуда-то сбоку, и варяг снова выволок меня на палубу. Ничего особенного не происходило – просто корабль почему-то встал, и медведица с годовалым медвежонком подошли к нам вплотную, а потом стали обходить ледокол по дуге с подветренной стороны. Фотографы так суетились и бегали по правому борту, что было ясно: ничего интереснее, чем медведи, в поездке уже не будет.
Одна из туристок, кажется, дочь
какого-то магната, подзывает подростка сына: «Денис! Подойди! Где твой дневник? Запиши: «Без Бога нет жизни!»Вдруг по радио объявили, что предстоит катание на вертолетах. Возбужденные туристы собирались группами, толпились у бара: «Мы не маленькие дети! Что случилось? Пусть хоть кто-нибудь скажет правду!»
Наконец всех пригласили в конференц-зал на «информационный брифинг». «Ну, плохо дело», – сказал викинг. И взял меня за руку. Мне кажется, он обрадовался, что для этого появилось вполне веское оправдание. Руку уже не отпускает. Нежные поцелуи в щечку и – легкие – в губы при расставании на ночь, у двери каюты, – я прерываю, отворачиваясь и отвечая дружеским тоном, так же легко: «Спокойной ночи, до завтра, до завтра». Такой же ритуал поцелуев-приветствий рыжий варяг ввел и по утрам. Что ж, я уже привыкла.
На брифинге объяснили, что ледокол остановлен, так как возникли проблемы и нужен ремонт. «Какие проблемы?» – настаивали туристы. «С механикой, часа на четыре. Только с механикой. Да, это всего лишь механика». Все чуть успокоились.
И, совершенно как дети, пошли кататься на вертолетах. Развлечение состояло в том, чтобы несколько минут покружиться над ледоколом, сесть на снег и вернуться на борт. Нет, это все-таки тюрьма. А люди – существа странные. Их особенность состоит в том, что в них нет ничего человеческого. Может быть, поэтому они платят тридцать тысяч долларов за двухнедельный срок в тюрьме, плывущей по Ледовитому океану?
Часов через пять потребовался новый брифинг. И опять викинг держал мою руку, а потом обнял за плечи – чтобы я не волновалась, конечно. Только для этого. Только механика.
Что-то случилось с подшипником, он грелся. Починить пока не удавалось
Мы вышли на палубу. Вокруг сверкающая равнина, а солнце такое, каким бывало когда-то в Подмосковье. В марте. К вечеру, когда на белый снег вдруг ложатся длинные синие тени, и угасающий день смотрит искоса.
К ночи «механика» наладилась. Я имею в виду только ледокол, конечно. Ничего более. Механические действия двух людей разного пола никогда меня не привлекали.
И я закрыла за собой дверь каюты. Огляделась. Села на кровать, то есть койку.
Так что же случилось с тобой, Алиса Фокс, профессор риторики, ученица арбатского мудреца и носительница Логоса?
Почему ты здесь, в этой тюрьме? Отвечай.
Потому что всегда любила одного человека – любила страстно, – но в ослеплении думала, что люблю другого. Потому что, подозревая, что попала в ловушку, на каждом шагу томясь и тоскуя, не верила себе. Потому что всегда любила. Потому что никогда не верила.
Да, и поделом тебе. В любви грех маловерия – грех смертный. Любовь, вера, надежда – неразделимы. А ты любила, не веря и не надеясь. Как ты могла? Как выдержала эти годы?
И что теперь?
А теперь успокойся и выспись. Вспомни: это ненадолго. Вернешься, увидишь своего любимого – и будешь жить. Научишься верить. Доверять и надеяться. Просто.Я шла по коридорам корабля. Навстречу улыбающимся людям. Но двигалась только я, а они как-то странно застыли. Как в музее восковых фигур, – подумала я и не стала им улыбаться. Конференц-зал был полон. Англичане, японцы, немцы, русские сидели в полной тишине, неподвижно. Никто не обернулся. «Да они все мертвы!» поняла я и проснулась.
А наутро Северный полюс оказался лужей. Я так и не поняла, где он, хотя на ледоколе долго возились, чтобы антенна совпала с какой-то блуждающей по поверхности корабля точкой. Потом стали искать подходящую для высадки льдину. Лед выглядит ненадежным, всюду трещины. Кажется, ступишь – и по колено в снеговой каше. Это обман. Под ногами не мокрый снег, а слежавшийся очень прочный фирн. И он отлично держит. Темные линзы луж притягивают солнечные лучи. И притянули заодно белого медведя. Крупный зверь оказался точно в той луже, где был полюс.
К счастью, начался обратный путь. Сверкает ночное солнце. Скалы Рубини обрываются глубоко в море, и ледокол подходит к ним вплотную. В скале веером развернуты базальтовые столбики. Варяг показывает мне северных птиц: вон сидят рядами на полках сотни толстоклювых кайр и моевок, а на зеленой шапке у основания скалы – гнезда бургомистров. Над скалой кружат крошечные копии кайр – птички размером со скворца, огромными стаями. Все очень живо и очень мертво. Нужно посмотреть электронную почту.
Вот оно. Вот зачем, оказывается, я приплыла из Москвы. Это оказалось на острове. Называется он поафрикански хищно: Чампа. Похоже на кличку льва.
На плоской поверхности острова Чампа лежат циклопического размера идеально круглые камни – шары из песчаника. Никто не знает, ни как они сюда попали, ни вообще что это такое.
Но я знаю. Они лежат тут специально для меня. Это именно то, что я искала всю жизнь, – «бестрепетное сердце совершенноокруглой истины». Грек Паменид. Это его идея… И вот я нашла ее морфу – ипостась, воплощение. Теперь и мое сердце станет – нет, уже стало – бестрепетным. «Бестрепетное сердце совершенноокруглой истины». И я это видела!!!
От идеальных шаров падает тень.
Надо посмотреть почту.Пока мы все еще идем сквозь бесконечные ледяные поля со снежницами. Лужи эти уже подернуты тонким свежим ледком – зеленоватые, голубые, свинцовые. Солнце скупое – висит прямо над горизонтом. Скоро наступит избавление. Мы встретимся в Москве, еще жаркой, еще любимой. Осталось меньше недели. Всего пять дней. Увижу его – и исчезнут наваждения белокурых ангелов, тоска разрушенного дома, горечь обиды, боль одиночества.
Днем за кормой в морозном воздухе повисла ледяная радуга.
После полудня открытой воды и льда стало поровну. И я видела кита! Свинцовая вода, льдины, белые, как известь, и между ними лоснящаяся угольная спина гигантского зверя – кажется, она перетекает, как огромная капля. Вода, стылая и неподвижная, вокруг этой черной капли вскипает и пенится.
Стылая и неподвижная. Надо посмотреть почту.