Привычное дело
Шрифт:
Разъерепенился Мишка, начал за ребятишками бегать: "Вы картину из кабины уперли! Я вам все ноги переломаю, ежели не представите. Вы взяли?" Ребятишки перепугались, кричат: "Не мы, дядя Миша, не мы!"-"А кто?"
И тут Мишке рассказали, что картину еще утром Дашка из кабины вытащила и сожгла в печи и что все видели, как она эту картину со стекла сдирала и в кабину сама лазала, а Митька говорит, это она от ревности сделала, а Мишка раз в кабину и на тракторе к Дашкиной бане. Подъехал к самому предбаннику, кричит: "Где картина?" И газует, чтобы Дашка выглянула, а Дашка не выглядывает, тогда Мишка развернулся и на баню трактором, хотел спихнуть баню
Иван Африканович увел Митьку домой и, чем дело кончилось, не знал, только на другой день - бах!
– приезжает тот уполномоченный и с участковым милиционером, и в деревне пошел разговор, что Мишке с Митькой дадут теперь по десять суток за мелкое хулиганство, а Дашка уполномоченного уговаривает, чтобы не делал ничего, а уполномоченный зря, что ли, милицию вызывал? В придачу Мишка своротил у трактора обе фары, радиатор испортил, а уполномоченный и Митьку еще с того разу запомнил. Ну беда, у Ивана Африкановича заболела душа. Совсем стало не по себе, когда взяли двух понятых и пошли начальники к этой проклятой бане. Они обошли ее кругом баня была сдвинута не на метр, а на восемьдесят сантиметров, все вымеряли, заходят вовнутрь... Дашка ни жива ни мертва рядом стоит, руки дрожат, вот-вот завоет.
"А это что такое?-спрашивают.-Откуда у вас это сено?"
Весь чердачок бани был забит сеном, и уполномоченный поглядел на Дашку: "Я вас спрашиваю!" - "Из загороды...
Свое загородное..."-"Какое же загородное, если у вас еще и загорода не кошена!" А Дашка как заревет.
Уполномоченный послал кого-то, чтобы сбегали в контору за председателем, председатель приехал, нашли бригадира. Дело привычное. И вот проклятая баня навела начальство на мысль проверить у всех. До вечера ходили по баням, по дворам, описывали сено, дошла очередь и до Ивана Африкановича...
И загремел Митька вместе с Мишкой в районную милицию. Уже не за баню, а за сено. Иван Африканович только успел свозить сено со своей повети на колхозную ферму, слышит, теща Евстолья причитает, ребятишки в избе ревут, корова стоит у крыльца недоена и тоже трубит, просит доиться, а Катерины нет, и Митьку вызвала милиция.
5. НА ВСЮ КАТУШКУ
Два дня Иван Африканович ходил как в тумане-от Митьки ни слуху ни духу. Мишки тоже не было, боком вышло ребятам лесное сено. "Посадят, дадут по году обоим",-думал Иван Африканович, и душа болела у него больше и больше, не мог найти себе места. На третий день Иван Африканович не утерпел, поехал в район. Взял передачу для Митьки (Евстолья положила в сумку пирог с рыбой и полдесятка яиц) и поехал.
Машина грузотакси хлопала на ветру брезентовым верхом. Ездока летом хоть отбавляй, кузов набит битком.
Иван Африканович проголосовал. Шофер был обязан остановиться, поскольку возил людей специально, а в кузове зашумели как в улье:
– Некуда, некуда!
– Одного-то можно.
– Ежели не из всего лесу, дак войдет, а то некуда!
Иван Африканович еле втиснулся. Поехали. И сразу все успокоились, доверительные разговоры огоньками зашаялись в трех местах. Машину сильно тряхнуло, и места сразу стало больше.
– Пузотряси, а не грузотакси.
– Ой, ой, варенье-то потекло!
– Ты бы, бабушка, шла сюда, тут лучше
тебе будет.– Ну и ну, пьяный, что ли, он?
– А я так скажу, что ежели у шофера дорога в глазах двоится, так это хуже всего, обязательно перекувырнемся.
А лучше, ежели у него три дороги в глазах, чтобы по середней ехать.
– Отсохни у тебя язык.
– Право, лучше.
Проехали две деревни, в третьей опять остановка. Две девушки-отпускницы торопливо целовались с плачущими матерями. Из машины глядели, как они прощаются.
– Хватит вроде бы целоваться-то,-сказал тот же дядька, который рассудил насчет тройной дороги.-Вот меня так давно уж никто не целовал.
– Поди слезь, да и тоже...
– Зубы, брат, худые. Да и баба у меня... Такая стала злая, не знаю, кто ее, такую сотону, и родил.
– Теща же и родила, - заметил кто-то.
– Одна была-то?
– Баба-то? Одна. Да и с той греха не оберешься, вся моя комиссия, видать, кончилась, устарел. А теперь поди возьми ее в руки, ежели все законы на бабской стороне, все точки-запятые. Нет, брат, я и с одной маюсь тепериче.
– А вот, говорят, у иранского прынца двести штук, дак тут-то как?
– Да ну?
– Точно.
– Его, наверно, и кормят зато. Не выпивает? ...Иван Африканович в обычное время обязательно бы включился в разговор, но сегодня ему было не до иранского "прынца".
Митька не выходил у него из головы. Посадят парня, из-за этого сена посадят, а шут бы с ним, с сеном, как-нибудь бы... Нет, поехали, наворотили оба стога. Те, что Иван Африканович накосил по ночам и которые обобществило начальство. Мало было самому расстройства, еще и Митьку втянул. Стравил парня, да и Мишке тоже несдобровать.
Высадившись, Иван Афиканович сразу же направился в милицию. И вдруг услышал оклик:
– Дрынов? Ты чего здесь?
Иван Африканович обернулся, его верхом на жеребчике догонял председатель.
– Да вот, насчет Митьки... Узнать, как чего.
– Я бы этого Митьку... знаешь. Близко к деревне бы не пустил. Председатель слез с жеребца.
– Вон из-за него озимой сев сорвем.
– Это почему из-за Митьки?
– А потому! Трактор-то стоит? А Мишка-то сидит? Вот и почему. Деятели! Натворили делов, мать вашу...
Председатель привязал коня к милицейскому забору, спросил у вышедшего из ворот сержанта:
– Сам-то на месте?
– На месте, на месте, заходи.
Председатель кивнул Ивану Африкановичу, чтобы тот шел за ним. Стукнул дважды в двери кабинета. Иван Африканович вошел, встал у дверей. В кабинете было накурено, хоть шапку вешай, не помогала открытая форточка. Начальник, капитан милиции, не кладя трубку, поздоровался с председателем:
– Здравствуй, аграрник. Садись. Алёу, девушка, что там у вас? Алёу. Черт знает что! С чем пожаловал?
– Николай Иванович!
– Не могу.
– В последний раз, Николай Иванович.
– Сказал, не могу.
– Но ведь...
– Они у тебя скоро весь колхоз разворуют. Два стога.
Шутка, что ли? Нет, нет. Про этого, что ли, жеребца-то хвастал?-Капитан поглядел в окошко, закурил.-Ничего вроде бы. Только ведь он у тебя на щетках. Как лапти копыта-то!
– Лапти? Ты, Николай Иванович, зря не заливай. У меня его кирпичники с руками оторвут. Только черта с два!
Я его и за золотую валюту никому не отдам. Дак как, Николай Иванович, насчет Петрова-то? А? Без ножа режешь. У меня трактор стоит, сев на носу.