Привычное дело
Шрифт:
– Не ночевать, а косить будем, - сказал Иван Африканович.
– Пошто в лесу-то?
– спросил Гришка.
– Ты ведь с мамой в поле косил, а теперь в лесу. Что, разве там травы больше нету?
– Нету.
– Ну, папка, ты и врун!
– Поговори у меня!
– Иван Африканович взял косу.
– Бери грабли да зацапывай! А я тут рядом буду...
Отец ушел косить, а Гришка оглянулся, взял грабли.
Тихо было и темновато, небо за березами краснело еле-еле.
Мошка с комарами ела Гришку почем зря, а ему надо было зацапывать сено, и он не понимал, почему ночью надо переться в лес, да еще в такую
– Спит, работник...
Вставало солнышко; они шли домой коровьими тропами. Иван Африканович послал Гришку вперед одного:
– Беги, да ежели встретишь кого, скажи, что в поскотину теленка гонял.
– Какого теленка, пап?
– Ну, своего теленка...
– Никакого я теленка не гонял, - сказал Гришка.
– Поговори у меня!
Иван Африканович крадучись вышел прямо в поле на покос и косил весь день, до вечера колхозное сено.
Гришка спал на повети до обеда, а в обед пришел с председателем районный начальник и сел на бревнах. Они позвали Гришку:
– Мальчик, а ну принеси ковшик воды! Гришка сбегал за водой.
– Что, нет отца дома?
– спросил начальник.
– Не-е!-сказал Гришка.-Мы с папой из лесу вместе шли, а потом я убежал. Мы ночью косить ходили.
– Что-что? Ну-ка иди, мальчик, поближе. Куда, говоришь, ходили?
– Косить.
– В лес?
– Ыгы.
– Так, так. А ты нам покажешь, где это место? Мы тебя на лошади прокатим.
Гришка с великим удовольствием залез на лошадь, уселся поудобнее, держась за вельветовую толстовку незнакомого начальника. Председатель хмуро ехал рядом.
– Это по Левоновской дороге, что ли?
– спросил он.
Гришка чистосердечно рассказал дорогу, они отпустили его и поехали в лес, а он, ободренный и радостный, побежал домой.
Вечером Ивана Африкановича через Мишку Петрова, который ходил выписывать запчасти, вызвали в контору. В кабинет председателя Иван Африканович вошел, будто котблудня, спокойно, но с внутренним сознанием своей вины.
– Дрынов?
– спросил районный начальник.
– Так точно, он самый.-У Ивана Африкановича екнуло сердце.
– Вы косите в лесу по ночам для личных нужд. Вы понимаете, товарищ Дрынов, что это прокурором пахнет?
Вы же депутат сельсовета!
Иван Африканович покраснел как маков цвет, он был и правда депутат.
Он чуть не плакал от стыда, виновато мигал и чуял, как розовели горячие уши.
– Чего уж... виноват, значит, дело привычное. Баба смутила, думаю, корова... Виноват, в общем, замарался, не будет больше такого.
Уполномоченный ударил кулаком по заляпанной чернильными пятнами столешнице:
– На правленье яснее поговорим. А сейчас марш! Чтоб духу твоего не было. "Виноват"!
Иван Африканович понуро, боком вылез из кабинета.
Забыл надеть шапку и с великим стыдом, качая головой, вышел на крыльцо. Ему было до того неловко, совестно, что уши долго еще горели. Словно ошпаренные самоварным кипятком. И все-таки после этого разговора ему стало не то чтобы легче, а так как-то приятнее,
будто кончилась тайная опасность, которая все это время стояла за плечами.Вот только что с коровой делать? Без сена коровы не будет у Ивана Африкановича, а без коровы и молока не будет, а без молока не будет и денег на хлеб-сахар, уж не говоря о том, что с такой семьей без молока никакой приварок не поможет. Не напасешься никаких щей. А шут с ней, утро вечера мудренее.
Иван Африканович пошел в огород, сел отбивать косу. И вот уж чего он никак не ожидал, так это одного дела. Он отбивал косу, плевал на кончик молотка и тюкал по бабке, плющил тонкое лезвие, стараясь не делать на нем трещин.
Тюкал долго, размеренно, и уже совсем все встало на свое место, он успокоился от этого тюканья, как вдруг опять появился тот уполномоченный. Он по-свойски открыл отводок загороды и зашумел макинтошем.
– Так, так, товарищ Дрынов. Как вас, Иван?
– Африканович, - не сразу добавил Иван Африканович.
– Я к вам, Иван Африканович, на одну минутку. Закуривайте,-он протянул только что початую пачку "Беломора".
– У меня есть, только этот мелкослой, "Байкал",- отказался Иван Африканович.
– Держите, держите!
И хотя Ивану Африкановичу не хотелось "Беломору" (у него всегда поднимался кашель от переменного курева), хотя он и привык к "Байкалу", но, чтобы не обидеть человека, взял "беломорину".
– Так, так, - сказал уполномоченный.-Погодка-то, а?
– Погода хорошая, - сказал Иван Африканович. А уполномоченный взял косу, потрогал, каково она насажена на косьевище. Будто и в самом деле умел насаживать косы и будто ему на самом деле было важно, хорошо ли насажена коса у Ивана Африкановича.
– Так, так...
"Неужто опять?
– подумал Иван Африканович.
– Вот ведь беда какая, провались это и сено".
А уполномоченный перестал такать и говорит:
– Вы, товарищ Дрынов, наш актив и опора. На кого же нам в руководстве и опереться, как не на вас? Правильно я говорю?
– Оно конешно...
– Вот и я говорю, что вы депутат. Партия и правительство все силы бросили на решение Пленума. А у вас в колхозе люди, видать, этого недопонимают, им свои частнособственнические интересы дороже общественных.
Я не про вас говорю, вы свою ошибку поняли. Кто у вас еще по ночам сено в лесу косит? Вы как депутат должны нам подсказать. Вы мне перепишите всех на бумажку к завтрему. Где кто сколько накосил. А бумажку в контору занесите для принятия мер. Договорились?
– Оно конешно...
– Вот и хорошо, что договорились. А ваши стога мы не будем обобществлять, я скажу председателю. Все ясно? Ну, будьте здоровы, а бумажку завтра занесете.
Иван Африканович нехотя подал ему свою тяжелую лапищу, и уполномоченный зашуршал плащом, вышел из огорода.
Никакой бумажки о том, где кто косит по ночам, Иван Африканович не написал. Он и не подумал ее писать. И вот теперь его склоняли по всем падежам, на всех собраниях, до того дело дошло, что он даже опять похудел. Провались все в тартарары...
– Не знаю, что и делать, Катерина...
– сказал он как-то вечером. Записали мои стожонки... Стыд. На всю округу ославили.
Катерина, как могла, начала его утешать:
– А ты, Иван, сходил бы к соседскому-то председателю.
Может, тот даст покосить в лесу-то.