Причина бессонных ночей
Шрифт:
Он щелкнул пальцами перед моим носом и добил.
— Ты только не плачь от разочарования, ладно. Потому что утешать тебя тут будет некому, Яна. Ведь мне плевать!
И отвернулся, обхватывая ладонями кожаную оплетку руля с легким скрипом. А я поняла, что с меня хватит. Что я больше не вынесу всего этого и в принципе рядом с ним быть не могу. Что лучше сдохнуть одной в темном и холодном лесу, чем дальше все это терпеть.
Сильная и смелая Яна снова куда-то потерялась. Осталась только вот эта — у которой прямо сейчас было в груди все разворочено.
И я подхватила сумку, а затем дернула ручку двери, вываливаясь
Ведь я не слабая!
Ведь мне все равно!
Ведь его слова ничего не значат для меня!
Ноги заплетались. Сердце тарабанило на износ. Дыхание вырывалось из легких рваными судорожными хрипами, но я упорно шла прочь, гордо задирая нос выше. А затем приподняла правую руку вверх и выставила оттопыренный средний палец всему этому миру.
И Исхакову в том числе, машина которого все еще стояла где-то позади меня и не двигалась с места.
А уже в следующий миг мир мой неожиданно перевернулся вверх тормашками, а я завизжала. Это сильные мужские руки подхватили меня, закинули на плечо и потащили куда-то, словно куль с картошкой. Увесистый шлепок по заднице тоже не заставил себя долго ждать, как и гневное бормотание о том, что я кому-то словно кость поперек горла встала.
— Блядь, как же ты достала меня, Золотова, сил нет. Ты заняла все верхние строчки хит-парада моей ненависти. И я бы рад придушить тебя прямо сейчас и прикопать где-нибудь в стылой земле, да руки марать не хочется...
На последнем напитанном злобой слове дверь танка открылась, а меня зашвырнули в салон, как какую-то ненужную ветошь. Но и я сдаваться не собиралась. Во мне сейчас бродило столько адреналина и разрывной энергии, что можно было бы запитать электричеством целый город.
И я тут же бросилась в атаку. Подскочила и ринулась на Исхакова, намереваясь, как минимум выцарапать ему глаза, а еще просветить, что его чувства абсолютно взаимны. Но успела произнести лишь это:
— Ты! Гад...
А в следующую секунду я охнула и резко заткнулась, так как меня просто беспардонно дернули за куртку. Сильная рука стремительно обвилась вокруг шеи, чуть придушивая. А затем Тимофей обрушился на меня. Весь! Столкнул нас губами, да так стремительно, что перед глазами вспыхнули искры и голова закружилась в моменте.
А еще через мгновение горячий язык забил мне рот, вышибая протяжный стон.
Мой?
Его?
Да уже без разницы...
Это было так сладко. Так чертовски вкусно. Опьяняюще! Что тут же все мысли, как тараканы, разбежались по углам и осталась лишь какая-то бурлящая лава в моей голове. Она же заструилась по венам и опалила меня от макушки до пят. Заставила сердце трепыхаться птицей с обожженными крыльями.
И она будто бы понимала, что улететь прочь от этого разрушительного искушения никуда уже не получится, но все же осознавала, что если не вырваться, то можно окончательно себя потерять.
И это было страшно.
Когда ненавидишь, но горишь.
Когда не хочешь, но чувствуешь.
Когда каждая секунда в этом моменте дороже всей прожитой жизни.
Когда нужно оттолкнуть, но руки не слушаются. А ладони и
кончики пальцев закололо от острого и почти непреодолимого желания вцепиться в крепкую мужскую шею, пробежаться по коротким волоскам на затылке, поцарапаться об жесткую щетину на его щеках.А еще хотелось плакать. Оттого что слишком хорошо мне стало там, где должно было быть плохо. Где поцелуем унижали. Где о взаимных чувствах речи не шло. Где была только ненависть.
И боль, что почти сковала меня по рукам и ногам, душила!
Именно благодаря ей я нашла в себе силы не отвечать на это насилие над моим ртом. Только из-за нее одной я смогла поднять ладони и оттолкнуть от себя парня, который пах раем.
— Хватит, — рявкнула я и показательно брезгливо отерла пылающие губы, пока сам Исхаков со вкусом облизывался и смотрел на меня, как бешеный цербер.
— Что, не нравится? — прохрипел он, подаваясь ближе, а я тут же от него отшатнулась, предостерегающе выставляя перед собой руку.
— Нет.
— Тогда сиди молча, принцесса. А иначе мы закончим то, что начали в кинотеатре.
И только было я открыла рот, чтобы ответить ему что-то колкое и провокационное, как Тимофей жестоко усмехнулся и окончательно заткнул мне рот.
— Ну же, испытай меня, Золотова. Одно слово, и я уже не остановлюсь. Вот тебе мое слово.
А я смотрела в его бессердечные глаза, которые веяли холодом, и понимала, что он не шутит. Его ненависть вышла на новый уровень, где уже нет тормозов, жалости или сострадания. Он уничтожит меня, чего бы это ему ни стоило.
Просто потому, что может.
А я? А я уже не смогу сказать ему «нет».
Почему?
Не знаю. Не могу об этом думать. Не хочу. Страшно!
И я лишь вложила в свой взгляд максимальную дозу яда, на которую только была способна, а затем отвернулась, снова показательно вытирая губы и передергивая плечами, чтобы этот гад понял, насколько мне противны его поцелуи. До какой степени я не перевариваю прикосновения его языка к моему. Насколько он мне безразличен!
И я видела, как он испепелял меня взглядом, когда я делала все это. Как хмурился и поджимал губы. А затем и услышала, насколько оглушительно захлопнулась дверь с моей стороны.
Бах!
И это была словно жирная точка, поставленная в нашем противостоянии.
Остаток пути до загородного комплекса «Сказка» мы ехали в полнейшей тишине, нарушаемой лишь шорохом шин и урчанием двигателя. В остальном же — полный игнор. Я неотрывно смотрела в окно на то, как мелькают в темноте деревья, переживая внутренний десятибалльный шторм. Исхаков же упорно рулил, более не обращая на меня никакого внимания.
Пока мы не остановились у высокого бревенчатого забора. Дальше заехали на территорию, но машину Тимофей на общей парковке оставлять не стал, а проехал в крытый гараж, где и заглушил двигатель.
Тяжело вздохнул.
А затем снова повернулся ко мне, будто бы собираясь что-то сказать. Смотрел долго, а я загривком ощущала его пристальный, словно бы режущий взгляд, но реагировать на него не собиралась. Так и сидела, внутренне дрожа и безмолвно дожидаясь, что же будет дальше.
— Яна..., — наконец-то прервал раскалившееся добела молчание. А я дернулась, как от хлесткой пощечины и повернула к нему лицо, а затем усмехнулась и выдала максимально равнодушно, не предоставляя ему возможности закончить свою мысль.