Преданное сердце
Шрифт:
Еще бы не хотеть! Это будет просто классно – она сверху, а я внизу! Я втащил ее на себя, и мы начали. Сперва я старался как-то сдерживаться, но эти пухлые груди, качавшиеся прямо передо мной, оказались слишком сильным зрелищем, и вскоре мой презерватив был полон.
После, когда Уши надевала лифчик, меня поразило, какими округлыми делаются в нем ее груди, и мне не хотелось с ней расставаться. Я дал ей еще двадцать марок, и на этот раз она легла в постель, не снимая лифчика. Через полчаса, когда она снова начала одеваться и уже натягивала чулки, эта картина так подействовала на меня, что я вытащил из бумажника еще двадцать марок. На этот раз на Уши были и лифчик, и чулки. Я был готов продолжать так всю ночь, но боялся, что покажусь Уши смешным. Когда
35
Ты такой милый (нем.).
Шагая со станции в лагерь, я попытался дать оценку тому, что произошло в тот вечер. По всем законам, мне должно было бы быть стыдно – ведь я поддался самому низменному, что было во мне, надругавшись над чувством любви. К тому же я выбросил на ветер кучу денег. Но больше всего меня беспокоило то, что я ощущал себя на вершине блаженства и прекрасно понимал, что при первом же удобном случае повторю все снова.
Удобный случай подвернулся на следующий день. Новая девушка, Ингрид, оказалась довольно-таки упитанной – собственно, именно этим она мне и приглянулась. Уши, конечно, была симпатичнее, но я никогда раньше не спал с полными женщинами и теперь получил удовольствие, лаская пышное тело Ингрид.
Но это было только начало. В течение целых двух месяцев я каждый выходной приезжал во Франкфурт, вкусно обедал, а потом предавался разврату. Я покупал всех подряд – и толстых и худых, и высоких и маленьких, и старых и молодых. И хотя Уши продолжала оставаться вне конкуренции и несколько раз я брал ее тоже, я как бы чувствовал себя обязанным перепробовать всех франкфуртских шлюх. Еще в Монтеррее мы узнали русскую пословицу: "Всех баб не перетрахаешь, но нужно к этому стремиться", и в ту зиму я старался как мог. Я все ждал, когда же наконец, исполненный омерзения, я отвращусь от греха, – и действительно, в один прекрасный день разгул прекратился, но лишь из-за того, что вышли все деньги Савицкого. Еще в декабре мне казалось, что двух тысяч марок хватит на целую вечность, а к февралю от них не осталось и следа. Савицкий же больше не выигрывал в казино, а если и выигрывал, то мне об этом не говорил.
Впрочем, отсутствие денег оказалось даже кстати: к тому времени дела в нашей группе приняли суровый оборот. В середине февраля лейтенант Куинн сообщила, что Вашингтон уже потребовал перевод и что через неделю все должно быть готово – иначе нас ждут собственные сети. Мне оставалось еще сто тридцать страниц, и я решил, что пора поговорить с Игнатьевым и Савицким.
– Послушайте, – обратился я к ним, – положение наше аховое, а попасться в собственные сети мне совсем не улыбается. Может, вы мне поможете?
Игнатьев задумался.
– Я бы и рад помочь, – сказал он наконец, – но, понимаешь, поджимают сроки в театре. Им к следующему месяцу кровь из носа нужна "Раймонда".
– А я, – вставил Савицкий, – прямо-таки зашиваюсь с этим казино.
– Я не смогу перевести сто тридцать страниц за неделю, – сказал я.
Воцарилось молчание. Игнатьев с Савицким сидели, уставясь в пол.
– Послушай, – сказал Савицкий, – я должен сказать тебе одну вещь.
– Какую именно? – спросил я.
– Видишь ли, дело в том, что мы не знаем русского языка. То есть я знаю кое-какие буквы, а Серж – даже весь алфавит и несколько слов, но это все.
– Как же вы тогда попали в переводчики?
– Понимаешь, я раньше был писарем в штабе, и полковник Кобб мне прямо плешь проел своими выговорами, и я решил, что здесь будет поспокойнее, ну и устроил сам себе экзамен по русскому. Сдал его, разумеется, блестяще – как выяснилось, я владею языком совершенно свободно. Ну, меня сюда и перевели, а когда я услышал, что в лагере объявился какой-то Игнатьев, то решил, что уж он-то
должен знать русский язык, и провернул все так, чтобы его назначили переводчиком. А он, оказалось, по-русски тоже ни бум-бум.– Как же может быть, чтобы люди с такими фамилиями не знали русского языка?
– А что в этом странного? Ты вот, например, говоришь по-древнеанглийски?
– Но вы ведь сказали, что перевели десять страниц.
– Наверно, неправильно посчитали, – ответил Игнатьев.
Всю следующую неделю я трудился по двенадцать – пятнадцать часов в сутки, а Игнатьев с Савицким ходили вместо меня в караул. Игнатьев даже сказал, что раз я работаю по ночам, он тоже готов внести свою скромную лепту и работать по ночам вместе со мной. Под звуки «Раймонды» я пытался уяснить себе, что нужно сделать, чтобы тебя наградили орденом «Мать-героиня» или медалью "Золотая звезда" Героя Советского Союза, а Савицкий приносил нам кофе перед тем, как в очередной раз отправиться в Бад-Хомбург. Но, несмотря на все наши усилия, за два дня до срока оставались непереведенными целых пятьдесят страниц. Я было уже собрался идти к лейтенанту Куинн с повинной, как вдруг Савицкий спросил: "А вот эта штука никак не может нам пригодиться?"
Из-под кипы книжек, посвященных игре в рулетку, он извлек какой-то толстый том, выпущенный Министерством обороны США в 1953 году, на обложке которого стояло "Orders and Medals of the USSR". [36]
Я выхватил его у Савицкого и принялся сравнивать с нашей русской книгой. Это был один и тот же текст.
– Где ты это нашел? – спросил я.
– У нас в библиотеке. Еще когда лейтенант Куинн дала нам это задание, я подумал, что там может оказаться нечто подобное.
36
«Ордена и медали СССР» (англ.).
– Мы пробовали разобрать, что тут написано, – добавил Игнатьев, но нам это было не по зубам.
– Это, – сказал я, – перевод того самого текста, который мы должны перевести.
– Недурно, – сказал Савицкий.
– Ну, и что мы теперь понесем сдавать? – спросил Игнатьев. – Вот эту книгу?
– Вряд ли это было бы разумно, – заметил Савицкий.
– Можно переписать последние пятьдесят страниц, – сказал я.
– Огромная работа, – сказал Савицкий. – Может, попросить наших машинисток?
– А где мы возьмем деньги?
– У меня еще кое-что осталось в заначке от рулетки.
Мы отправились в машбюро и через полчаса договорились обо всем: десять машинисток берутся перепечатать книгу за два дня, каждая за двадцать пять долларов. Мы дали им триста тридцать страниц моего текста и последние пятьдесят страниц пентагоновского издания, слегка изменив некоторые выражения – чтобы никто не подумал, будто мы занимаемся плагиатом.
В тот день, когда надо было сдавать перевод, к нам в комнату вошла необъятных размеров женщина в военной форме. Она жевала резинку, которая лопалась у нее во рту пузырями, а в руках держала стопку машинописных листов.
– Вот, держите, – сказала она, протягивая нам аккуратно напечатанную рукопись. – Если еще будет какая работа – мы всегда пожалуйста.
Когда лейтенант Куинн увидела рукопись, ее глаза на мгновение перестали бегать, наполнившись слезами.
– Успели! – воскликнула она. – Все-таки успели! А я уж думала, что мы попадемся в собственные сети. Спасибо, огромное вам спасибо!
Через некоторое время она принесла нам чудесную красную розу в стакане, а заодно и новый текст для работы – "Знаки различия в Советских Вооруженных Силах". За какие-нибудь четверть часа мы нашли в библиотеке соответствующий перевод, выпущенный Военным ведомством еще в сорок четвертом году. Когда это дело было улажено, Игнатьев завел «Раймонду» и принялся порхать по комнате. Савицкий снова погрузился в свои вычисления, а я сидел и ума не мог приложить, чем занять те полтора года, которые мне осталось провести в этом сумасшедшем доме.