Чтение онлайн

Вода щекотала пятки, и я неторопливо потирал ступней о ступню, отскребая оставшиеся на коже пятна. Вымыться я, конечно, вымылся, но заходить дальше чем на два метра в это катастрофическое море было выше моих сил, и поэтому пришлось плескаться на мелководье. Ари оказалась намного смелее меня и вдоволь наплавалась. Всю ее усталость и апатию будто рукой смахнули. Придя в себя после перелета, она излучала радость и оптимизм, будто ничего не было и будто ничего не будет. Хотя то, что мы выжили, было совершенно невероятно и являлось достойным упоминания в священных книгах. Ну а про то, что с нами случится дальше, даже священные книги не знали.

Предположи я, что летающие сборщики браги прилетели с другой планеты,

хрен бы я полез внутрь. Максимум, на что я рассчитывал, — что нас доставят на местный пивоваренный завод, километрах в десяти от башни, где я представлюсь тамошнему технологу и попрошу доставить меня к мэру города для дипломатической беседы. Но оказалось, это слишком мелкий масштаб. В космосе все сложнее: злаки тут выращивают на одной планете, а этикетки на бутылки клеят на другой. И то время, пока летающий гриб находился в пути, мы с Ари провели закупоренные в герметичном баке среди пустоты космического пространства, подвешенные в вонючей жиже, как жуки в спирту. И я не умер.

И эта мысль не оставляла меня теперь. Там, на стерильной планете, я уже знал, что случилось, но не было времени подумать и осмыслить. Теперь же, валяясь на колючем песке перед просевшим океаном, я начал осознавать.

Не знаю, сколько времени летел корабль. Может быть, всего минут десять? Хотя нет, конечно, намного дольше. Начиная с первого мига, когда мы нырнули в брагу и горячая жижа ударила в нос, в глаза, затекла в Уши, и потом, мгновение за мгновением, одна секунда за другой, когда время словно превратилось в песок пустыни, я откладывал песчинку за песчинкой, отсчитывая срок своей жизни.

Почти сразу нас рвануло в трубу, и я, прижав к себе Ари руками и ногами, с ужасом думал о том, как бы ей что-нибудь не оторвало. Бешеный поток мотал нас во мраке заполняющегося сосуда, а я перекладывал в голове песчинки: одна, другая, одна, другая, тик-так, жизнь-смерть. И все последующее время, когда волнение утихло, я опустошал одну пустыню и заполнял другую. Болтаясь в жиже, я слушал медленные удары сердца и крепко держал Ари. И я уже видел, сколько мне осталось, видел ту последнюю песчинку, после которой мой организм выключится, когда жидкость вдруг содрогнулась. Извиваясь, как пойманная кобра, я поплыл наугад, судорожно лягаясь ногами. Ари висела на мне стотонным камнем. Разлепив глаза, сквозь слизь, я увидел свет — и понял, что выжил.

Я поднял руку с песка. Перед глазами — обычная ладонь, пять пальцев, натертая кожа, грязнущие ногти. Че-ло-век. Ведь я — человек? Григорий. Меня зовут Ивашов Григорий. Да, я помню. Я помню Землю. Там лес, там растут сосны…

Приподнявшись, я залез в карман сохнущих джинсов. Несколько блеклых измочаленных иголочек от сосны выглядели на ладони нереально, невозможно. Но именно они-то и были настоящей реальностью. А вот все, что меня окружало… Я огляделся. Увидел вдалеке бредущую по песку Ари…

Кто же я теперь? Кто я? Если я способен выжить без воздуха, если я вдруг вижу в темноте, выживаю при коллапсе пространства, то кто я? Остался ли я человеком? Или больше я никогда не назову себя этим простым, но вдруг ставшим чертовски важным словом? Или это ерунда? Неважно? Вон, Ари. Прошла со мной огонь и воду. И тоже жива, здорова. Правда, у нее другая история. И в летающем пивном бочонке она осталась живой лишь потому, что снова впала в кому, очухалась лишь через несколько часов. Хотя ее подругу при взрыве станции это не спасло…

Так что же? Случайность? Все это случайно? И я мог сто раз погибнуть?

Однако выжить без воздуха случайно нельзя. Это факт, который требует объяснения. А объяснение тут одно — мое тело не такое, как при выдаче паспорта, и медкомиссию я теперь вряд ли пройду без удивленных взглядов врачей. Час без воздуха — это вам не Дэвид Копперфилд.

Еще истанты нас модифицировали, изменяли под условия космоса. Что нам сказали тогда? «Простая

биохимия»? Ну-ну… Много ли в нас осталось человеческого после их работы? А ведь еще был истант, которого я с командного центра тащил. Как он стонал тогда! Меня аж трясло. Что он делал? Предсмертную песню пел или как-то на меня влиял? Или то и другое зараз? И башня эта чертова. «Великий жнец», мать его… Хоть бы инструкцию выдавали. Я видел себя будто стеклянным тогда, и мир сквозь меня приобретал четкость, словно промытый до последней молекулы. Что это было? Иллюзия? Болевой шок? Галлюцинация шокированного рассудка?

Ясно, что если зовут меня по-прежнему Григорий, то стопроцентным человеком я отныне не являюсь. И можно меня сажать в зоопарк или в поликлинику на опыты отправлять. «А ведь так и сделают», — подумал я и вспомнил опять Резвых Владимира Алексеевича, славного сотрудника госбезопасности, похожего на Ленина. Вот уж ему-то, приведи господь увидеться, я о своих приключениях буду рассказывать очень скупо, без ненужных, так сказать, подробностей.

Я сел и оглядел себя. Руки, ноги, голова… Голова вроде та же, фиг знает, нащупывается немаленькая щетина, считай что борода, но в целом количество носов, глаз и ушей не изменилось… Все остальное тоже без изменений. И даже ожоги прошли. И что? Как проверить свои способности? Отрезать палец и посмотреть, не отрастет ли? Или попробовать задержать дыхание на час? Я закрыл рот и зажал нос пальцами. Раз-два-три…

— Ты что делаешь, Гри-и-ша? — Ари стояла в воде и шевелила ногой в прозрачных волнах.

Я помотал головой. Десять-одиннадцать-двена-ДЦать…

— Пойдем плавать?

Я закашлялся и выдохнул. Черт!

— Плавать? Ты с ума сошла! Нет! — Я испуганно Дернулся. — А если тебя унесет туда под обрыв? Ари, давай ты больше не будешь далеко заходить! Сама видишь, как тут странно…

— Это безопасный обрыв, это просто море так загибается книзу. — Она была сама наивность.

— Ага, «просто»… — крякнул я. — Да ни фига это не просто! Не может вода так загибаться! Почему же она не сливается туда книзу? Почему волны к нам на берег катят? А?

— Я не жила здесь, я не отвечу. — Она села рядом.

— Ну вот и я не отвечу, — сказал я. — А пока не отвечу, давай не будем экспериментировать. Что там Чингачгук? Ты научилась его понимать?

— Неясно. Мы мало знаем. Слова знаем — мир не знаем. Надо побыть здесь, тогда поймем.

— Честно сказать, не хотелось бы здесь задерживаться, — пробормотал я. — Здесь можно жить только на узкой полоске вдоль берега. Там, — я показал на материк, — словно в склеп попадаешь, я вообще не представляю, как можно жить без пространства над головой. А там, — я кивнул на море, — обитель Сальвадора Дали, а я, признаться, больше Шишкина люблю…

— Что? — Ари не поняла.

— Неважно. — Я махнул рукой. — Я к тому, что мне здесь жутко неудобно. Это не планета, а какая-то ошибка художника. Знаешь что, — я встал и стал натягивать мокрые джинсы, — пойдем! Поговорим со стариком. Надо все-таки узнать точно, что это за место и что нам дальше делать. А то боюсь, как бы не пришлось нам становиться рыбаками здесь, этого я точно не переживу…

Старик Чингачгук возился на пирсе. Огромное черное сооружение, древнее, как первые сто метров Великой китайской стены, торчало из песка берега двухэтажным переплетением балок и стоек, уходило в воду длиннющим механическим пальцем. Не знаю, из какого материала его соорудили. Судя по грохоту цепей и передвижных траверсов, это металл. Только от времени он не заржавел, а почернел. Свежие царапины и сколы белели сталью, все же остальное шершавилось черной неровной шкурой. Толстые столбы опор, погруженные в воду, бугрились слизистой дрянью и пускали по инфантильным волнам отростки длинных водорослей. Перепуганные Чингачгуком, в воздухе неподвижно висели местные птицы и что-то громко орали.