Чтение онлайн

Вслед за ним объявили свои имена самураи Нобуцуна Тасиро из Идзу, братья Иэтада и Тиканори Канэко из края Мусаси, Ёсимори из Исэ. Тут подоспели, примчавшись один за другим, громко выкликая свои имена, Санэмото Готоо и его сын Мотокиё, братья Цугинобу и Таданобу Сатоо из Осю, Гэндзо Эда, Таро Кумаи и Мусасибо Бэнкэй.

— Стреляйте, стреляйте в них! — закричали Тайра, и с кораблей полетели стрелы, иные — редко, с дальнего расстояния, другие, ближние, — непрерывным дождем. В свою очередь, воины Минамото тоже стреляли по вражеским кораблям со всех сторон, и слева, и справа. Укрывая коней за кораблями, оставшимися на суше, с громким криком рвались они в бой. Только Санэмото Готоо, старый, бывалый воин, не участвуя в перестрелке, прямиком поскакал ко дворцу, поджег его сразу в десятке мест, и дворец мгновенно сгорел дотла, обратившись в пепел и дым.

Князь Мунэмори призвал своих самураев.

— Велико ли войско у Минамото? — спросил

он.

— Покамест вражеских всадников не больше семи или восьми десятков! — отвечали вассалы.

— О горе! У нас достало бы силы одолеть их! Ведь у нас больше воинов, чем волос на голове у врагов! Надо было окружить их и уничтожить, а мы в страхе поспешили на корабли и позволили врагам сжечь дворец! Где Норицунэ, правитель Ното? Пусть он выйдет на берег и примет вызов!

— Слышу и повинуюсь! — ответил правитель Ното и, усевшись в небольшую ладью вместе с самураем Морицугу из Эттю, подплыл к берегу и причалил ладью напротив сгоревших Главных ворот. Ёсицунэ с дружиной подъехали на расстояние полета стрелы и остановили коней. Морицугу, поднявшись во весь рост на носу ладьи, крикнул громовым голосом:

— Донеслось до ушей моих, будто вы объявляли свои имена, но за дальностью расстояния, в море, не расслышал я ни настоящих имен, ни прозвищ! Кто сегодня главный военачальник в воинстве Минамото?

Тут выступил вперед Ёсимори из Исэ.

— Праздный вопрос! Разве и так не ясно, что это Куро Ёсицунэ, потомок императора Сэйвы в десятом колене, младший брат властителя Камакуры Ёритомо!

— Вот как! — отвечал Морицугу. — Уж не тот ли это юнец, у которого убили отца в смуту Хэйдзи [604] ? Сироту отдали в служки в храм на горе Курама, потом он стал мальчишкой на побегушках у торговца золотом, таскал на спине поклажу, а после удрал в далекий край Осю… Не об этом ли юнце идет речь?

— Не смей оскорблять нашего господина, не то язык у тебя отсохнет! — отвечал Ёсимори. — А ты, выходит, тот самый, кто едва унес ноги после разгрома в битве в Тонами и, как нищий побирушка, скитался по дорогам в северных землях, пока наконец, обливаясь слезами, не приполз обратно в столицу!

— С какой стати мне побираться? — снова отвечал Морицугу. — Я служу достаточно щедрому господину! А вот ты-то как раз и промышлял разбоем на горе Судзука, в краю Исэ, и тем кормил своих домочадцев, да и себе грабежом добывал пропитание!

Тут вмешался Иэтада Канэко.

— Господа, прекратите бесполезную перебранку! — сказал он. — Если станете поносить друг друга, выдумывая всякие небылицы, вряд ли удастся вам переспорить друг друга! Воины Тайра, ужели весной минувшего года, в битве при Ити-но-тани, вы недостаточно нагляделись на молодецкую удаль уроженцев Мусаси и Сагами, земель востока? — И не успел он договорить, как стоявший рядом младший брат его, Ёити Насу, вложил длинную, в двенадцать пядей, стрелу в мощный свой лук и, с силой натянув тетиву, спустил стрелу. Со свистом полетела стрела и вонзилась в нагрудную пластину панциря Морицугу, пробила ее, да так в панцире и застряла. На этом сразу закончилась словесная перепалка.

Норицунэ, правитель Ното, надел панцирь, скрепленный узорным китайским шнуром, не на боевой кафтан, как обычно, а прямо на узорчатую нижнюю одежду косодэ, ибо, сказал он, «в битве на море — свои порядки!», опоясался могучим мечом, вложил в колчан двадцать четыре стрелы с оперением из темных орлиных перьев, взял в руки лук, туго оплетенный лакированным пальмовым волокном. Во всей столице не было равных ему стрелков из лука, его стрелы всегда разили без промаха. Вот и теперь он целился только в Ёсицунэ, пренебрегая другими. Но воины Минамото — братья Цугинобу и Таданобу, Ёсимори из Исэ, Хироцуна Гэмпати, Гэндзо Эда, Таро Кумаи, Мусасибо Бэнкэй и все другие, каждый из коих равнялся тысяче, понимая, к чему стремится правитель Ното, дружно закрывали своего господина, равняя головами коней, и правителю Ното никак не удавалось прицелиться в Ёсицунэ.

— Эй, прочь с дороги, расступитесь, вы, смерды! — кричал он, вкладывая стрелу одну за другой, спуская тетиву, без перерыва стрелял в разные стороны, и там, куда долетали его стрелы, больше десяти всадников свалились с коней, несмотря на то что все одеты были в доспехи. Упал и Цугинобу Сатоо из Осю, пронзенный насквозь с левого плеча до правого бока, тяжко рухнул на землю, не удержавшись в седле даже на короткое время.

У правителя Ното был паж, могучий богатырь Кикуо. Обнажив алебарду на белом древке, он бросился вперед, чтобы снять голову упавшему Цугинобу, но в этот миг Таданобу,

стремясь не допустить, чтобы враг отрезал голову брату, с силой натянул тетиву и послал стрелу. Вонзившись между защитными пластинами панциря, стрела пронзила пажа насквозь, так что кончик вышел наружу между лопаток. Смертельно раненный, рухнул Кикуо на колени, упершись в землю руками. Увидев это, правитель Ното поспешно выскочил из ладьи; не выпуская лука из левой руки, правой ухватил он раненого пажа и одним рывком втащил его назад в ладью. Хоть не удалось врагам снять голову Кикуо, но рана была глубока, и паж скончался. Раньше служил он князю Митимори, правителю Этидзэн, но после гибели князя перешел на службу к его младшему брату, правителю Ното. Ему было всего восемнадцать лет. Гибель пажа повергла правителя Ното в столь глубокую скорбь, что он потерял охоту продолжать битву.

Ёсицунэ приказал отнести Цугинобу на носилках подальше от берега.

— Как чувствуешь себя, Цугинобу? — спросил он, сойдя с коня и взяв раненого за руку.

— Умираю… — чуть слышно отвечал Цугинобу.

— Скажи, может, есть у тебя какие-нибудь желания?

— Чего мне желать!.. Одно лишь обидно — умереть, так и не увидев, как вы, господин, будете процветать в этом мире! Для того, кто служит луку и стрелам, смерть от руки врага — обычный конец! Воин должен быть постоянно готов принять смерть на поле брани… А для меня, Цугинобу Сатоо из Осю, — великая честь отдать свою жизнь за жизнь господина в великом сражении между Тайра и Минамото, в битве на побережье Ясима, в краю Сануки! Повесть об этом переживет века… Нет большей чести для воина и при жизни, и после смерти! То будет мне драгоценным воспоминанием в стране вечного мрака… — так замирающим голосом говорил он, слабея на глазах и с каждым мгновением теряя силы.

— Нет ли в здешних краях праведного священника? — спросил Ёсицунэ, проливая горючие слезы, и, когда таковой отыскался, сказал ему:

— Только что скончался раненый воин. Созови монахов, пусть в один день перепишут святую сутру и молятся за усопшего! — И отдал священнику в дар вороного коня под седлом, украшенным позолотой. А был это тот самый конь, рослый, могучий, которому Ёсицунэ, получив пятый придворный ранг, тоже присвоил почетное звание, дав кличку Таю Черныш [605] . На этом коне преодолел он перевал Хкёдори в сражении при Ити-но-тани.

Все воины, начиная с Таданобу, младшего брата убитого Цугинобу, прослезились, растроганные столь щедрым даром.

— Поистине за такого господина не жаль пожертвовать жизнью! — говорили они.

Меж тем с окрестных гор, из соседних долин один за другим прибывали к Ёсицунэ отряды по десять, по двадцать всадников, изменивших Тайра и ожидавших прихода воинства Минамото, и вскоре стало их у Ёсицунэ больше трех сотен.

— Сегодня солнце уже садится, исход борьбы решим завтра! — сказал он и хотел было ехать прочь, как вдруг на взморье показалась небольшая, роскошно разукрашенная ладья. Она подплывала все ближе, ближе, и, когда до берега осталось не больше семи или восьми танъов, гребцы поставили лодку боком к суше. «Что сие означает?» — недоумевали воины Минамото, разглядывая ладью, как вдруг там появилась девица лет восемнадцати-девятнадцати красоты поистине дивной, в белом кимоно на светло-зеленой подкладке и в алых хакама. Она воткнула между досками борта шест, на котором был укреплен развернутый алый веер с золотым кругом солнца, и, обратившись к берегу, стала призывно махать рукой, как бы приглашая к чему-то. Ёсицунэ призвал Мотоцунэ Готоо.

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, — отвечал Мотоцунэ, — что они приглашают нас выстрелить и попасть в этот веер… Сдается мне, однако, что сделано это с умыслом: они нарочно подплыли на расстояние полета стрелы, чтобы сам военачальник загляделся на эту девицу, красота которой способна покорять крепость [606] , и тогда кто-нибудь из самых искусных стрелков поразит его стрелою из лука… Но все же хорошо было бы приказать кому-нибудь прострелить этот веер!