Чтение онлайн

В годы Энги, в царствование императора Дайго, было государю однажды видение во сне, и он послал в дар на вершину Коя одеяние — коричневую монашескую рясу. Императорский посланец, тюнагон Сукэтака вместе с Кангэном, настоятелем храма Высшей Мудрости, Ханнядзи, поднялись на святую вершину, открыли врата усыпальницы, чтобы надеть на учителя принесенную рясу, но тут внезапно спустился густой туман, и учитель не предстал пред их взором. Тогда заплакал в горести Кангэн и молвил: «С самого моего рождения, с тех пор как я вышел из материнской утробы и поселился в келье наставника, ни единого раза не нарушал я святых обетов. Так неужели же я недостоин лицезреть великого учителя Кобо?!» — и, упав на землю, предался глубокой скорби. И что же? — постепенно туман рассеялся, и, подобно ясной луне, явился пред ними великий учитель Кобо. Прослезившись от радости, Кангэн надел на него облачение и удостоился счастья обрить ему голову, ибо волосы учителя отросли. Императорский посланец и настоятель Кангэн поклонились учителю, но ученик настоятеля, Дзюнью из храма на Каменной горе, Исияма, — в ту пору еще всего лишь отрок-послушник, — не смог видеть учителя и весьма об этом скорбел. Тогда Кангэн взял его руку, приложил к колену

учителя, и в одно мгновение рука послушника стала источать аромат! Аромат сей пропитал все священные свитки в храме на Каменной горе, Исияме, до которых касался Дзюнью. Говорят, эти свитки и по сей день все так же благоухают! А великий учитель, в ответ на дар государя, промолвил: «Некогда встретил я бодхисатву Фугэна и от него самого воспринял святое учение. Тогда я принес беспримерную клятву, согласно которой прибыл сюда, на край света, в эту страну, подобную рассыпанным зернам проса. День и ночь пекусь я о всех смертных, выполняя заветы бодхисатвы Фугэна. Здесь, на этой вершине Коя, удостоился я нирваны и ожидаю теперь второго пришествия милосердного нашего владыки!»

Поистине великий учитель Кобо точь-в-точь походил на достославного Маха-Кашьяппу [591] , первейшего из десяти учеников Будды, что поселился в пещере Кукхрите, в ожидании священного часа, когда в мире вновь повеет весною и бодхисатва Майтрея снова сойдет на землю с неба Тусита! Великий учитель Кобо достиг нирваны в час Тигра, в двадцать первый день третьей луны 2-го года Сева. С тех пор прошло триста лет; стало быть, ему предстояло ожидать еще долго-долго — пройдет пять миллиардов шестьсот семьдесят миллионов лет, прежде чем милосердный Майтрея вновь появится в нашем мире, чтобы трижды прочитать проповедь святого закона под сенью Драконова древа!

— Когда же придет мой конец? Поистине как птица в Снежных горах [592] , что жалобно стонет в предчувствии близкой кончины, так и я ожидаю, что не сегодня-завтра наступит смерть! — в слезах говорил Корэмори.

Почерневший от морского соленого ветра, исхудавший от неизбывной кручины, он неузнаваемо изменился, но и теперь все еще обликом превосходил людей заурядных. В этот вечер он вернулся в келью преподобного Такигути, и всю ночь они провели за беседой о делах нынешних и минувших. Глядя на отшельника, Корэмори понял, что жизнь подвижника открыла тому глубины сокровенных истин вероучения Будды, а неустанные молитвы, возносимые под звон колокола, возвещающего наступление ночи и утра, помогли стать превыше законов жизни и смерти… И захотелось Корэмори тоже освободиться от горькой своей кармы и жить так, как жил праведный Такигути. Когда рассвело, он послал за монахом Тикаку из храма Тодэнин, дабы совершить обряд пострижения. Затем, призвав спутников своих Сигэкагэ и Исидо-мару, он сказал им:

— Тоска извела меня, тесно мне стало в миру: вижу, что нет для меня исхода! Но даже если меня не станет, помните — есть немало людей на свете, прежде служивших семейству Тайра и тем не менее процветающих и поныне… Непременно оставайтесь в живых, не помышляя о смерти! Проводите меня в мир иной, будьте свидетелями моей кончины, а потом без промедления возвращайтесь в столицу, обзаведитесь семьями, лелейте ваших жен и детей и молитесь за упокой Корэмори!

Услышав такие речи, Сигэкагэ и Исидо-мару заплакали и долго не в силах были вымолвить слова. Наконец, утерев слезы, Сигэкагэ сказал:

— Неужели я, Сигэкагэ, хуже отца моего Кагэясу? В смутные годы Хэйдзи мой отец воевал в дружине князя Сигэмори, вступил в поединок с Камадой Хёэ, но пал от руки Гэнды-лиходея у Второй дороги, неподалеку от Хорикавы, в столице. В то время мне было всего два года, ничего этого я, конечно, не помню. Когда мне исполнилось семь лет, умерла моя мать. К моему великому горю, не осталось у меня никого из близких. Но покойный князь Сигэмори сказал: «Его отец отдал за меня жизнь!» — и воспитал при себе. Когда же мне стукнуло девять лет, в тот самый вечер, когда праздновали ваше, господин, совершеннолетие, меня тоже впервые причесали по-взрослому и князь Сигэмори милостиво промолвил: «Имя Мори переходит из рода в род в доме Тайра. Теперь я даю его моему сыну, пятому поколению. А имя Сигэ дарую тебе, Мацуо!» — и назвал меня Сигэкагэ. Мое детское имя Мацуо тоже было даровано князем. Ровно через пятьдесят дней после моего рождения отец, по обычаю, взял меня на руки, принес к князю, и тот сказал: «Люди называют мою усадьбу Домом Комацу, поэтому нареку его Мацуо!» Вспоминая теперь об этом, думаю — для меня это счастье, что отец пал в бою такой доблестной смертью! Благодаря его подвигу, все его соратники меня опекали… На пороге смерти князь Сигэмори без сожаления отрешился от мира и все время хранил молчание, но меня, Сигэкагэ, призвал близко к своему ложу

и сказал: «Бедный! Ты почитал меня за отца, для меня же ты всегда был живой памятью о твоем покойном родителе! Я хотел повысить тебя в чинах при очередном присвоении званий и дать тебе отцовское имя. Горько мне, что я не смог выполнить это желание! Служи теперь верой и правдой моему сыну!» Так завещал мне князь, но из ваших слов, господин, вижу теперь — вы считаете, что я способен покинуть вас в беде.

Как жжет меня стыд при одной только мысли, что вы принимали меня за столь низкого человека! Видно, я и впрямь не многого стою, коль скоро вы могли так подумать! Вы сказали: «Сейчас многие процветают!» — но ведь благоденствуют только те, кто служит у Минамото! Даже если б мне суждено было купаться в радости и довольстве тысячу лет подряд, разве мыслимо жить после вашей кончины? Да проживи я на свете не тысячу, а десяток тысяч лет, все равно ведь и самой долгой жизни когда-нибудь наступит конец! Нет, вот лучший пример для меня! — И с этими словами он сам отрезал себе волосы и, заливаясь слезами, попросил праведного Тикаку посвятить его в монашеский чин. Увидев это, Исидо-мару тоже отрезал себе пучок волос под самые корни. Этот отрок с восьмилетнего возраста служил князю, и Корэмори любил его не меньше, чем Сигэкагэ. Теперь, когда оба его спутника, опередив своего господина, уже постриглись в монахи, робость еще сильнее охватила душу Корэмори. Но нужно было решиться, и он трижды провозгласил молитву:

В круговращение жизни, В Трех мирах изначальных Нерушимы для смертных Узы любви и долга. Лишь того, кто отринет Узы любви и долга, Ждет в обители Будды Недеянье — нирвана. В этом твоя награда За исполненье долга. В этом все воздаянье За любовь и за верность, —

и после этого дал обрить себе голову.

— О если б еще до принятия духовного сана смог бы я в последний раз повидать моих любимых, на них поглядеть, им себя показать! Больше я ни о чем не жалел бы в этом мире! — сказал он, и греховное то было желание!

Корэмори и Сигэкагэ исполнилось в этом году двадцать семь лет, Исидо-мару — всего восемнадцать… Затем Корэмори подозвал слугу Такэсато.

— А ты ступай отсюда в Ясиму! В столицу не возвращайся! — сказал он. — И вот почему: жена моя в конце концов все равно узнает, конечно, о моей смерти, но, услышав эту весть от тебя, сразу поймет, что это правда и, я знаю, тотчас примет постриг… Поэтому ступай отсюда в Ясиму и передай там моим братьям и всем родным: вы сами видели, что жизнь в миру мне постыла. Все, все, казалось мне, сулит лишь новое горе, и потому, не сказав никому ни слова, я постригся в монахи. В западном море утонул мой брат Киёцунэ. В Ити-но-тани пал в бою самый младший из братьев — Моромори. Знаю, велика будет ваша печаль и тревога, когда теперь и меня не станет, — вот единственное, что омрачает мне душу! Но если счастье снова вернется к нашему дому, прошу — передайте сыну моему Рокудаю мой панцирь «Китайский» и меч Вороненок, что переходят от отца к сыну на протяжении девяти поколений в нашем семействе, начиная с сёгуна Садамори! — так наказал Корэмори слуге своему Такэсато.

— До последнего вашего мгновенья я буду с вами и лишь потом поеду в Ясиму! — отвечал Такэсато.

— Хорошо! — согласился Корэмори и позволил ему остаться. Преподобного Такигути он также позвал с собой, дабы получить от него предсмертное наставление. Переодевшись паломниками, они покинули вершину Коя и направились в Санто, местность, расположенную в том же краю.

Сперва они поклонились храму Фудзисиро, а затем с молитвой переходили от одного святого места к другому. У храма Ивасиро, к северу от бухты Сэнри, повстречались им всадники — господин и несколько слуг в охотничьих одеяниях. Испугавшись, что их узнают и схватят, Корэмори и его спутники уже сжимали рукояти кинжалов, готовые распороть себе живот, но всадники, приблизившись, не стали причинять им вреда. Напротив, они поспешно соскочили с коней, поклонились монахам низким поклоном и проехали мимо.

— Как видно, этот человек меня знает… Кто бы это мог быть? — удивился князь Корэмори и прибавил шаг, торопясь поскорее миновать это место.

А человек тот был Мунэмицу Юаса, сын местного самурая Мунэсигэ Юасы.

— Кто этот путник? — спросили у Мунэмицу его вассалы, и он, проливая слезы, ответил:

— О, я недостоин даже произносить его имя! Ведь это князь Корэмори, старший сын и наследник покойного князя Сигэмори Комацу! Как сумел он добраться сюда из Ясимы? И он уже стал монахом! Его спутники Сигэкагэ и Исидо-мару тоже уже постриглись… Мне хотелось подойти к нему ближе, чтобы он тоже узнал меня, но я не решился. Несчастный! — И, закрыв лицо рукавом, он горько заплакал, и вассалы его тоже все прослезились.

Так продвигались богомольцы все дальше и дальше к заветной цели. Меж тем дни шли за днями, и вот наконец паломники достигли речки Ивата. Говорят, будто каждый, кто хоть раз перейдет через воды этой реки, мгновенно очистится от всех прегрешений, свершенных в прошлых рождениях, отринет заблуждения и страсти земного существования и навсегда избавится от злой кармы, мешающей возрождению в раю. Вспомнив об этом, воспрянул духом князь Корэмори. В Хонгу, главном святилище, преклонил он колени перед храмом Свидетельства Истины, Сёдзёин, и долго молился духу священной вершины Юя. Не передать словами благоговения, объявшего его душу! Великое милосердие Будды, спасителя всего сущего, одело туманом вершину Юя, несказанное величие богов, преображенных будд, струилось в волнах Безмолвной реки, Отонаси. По берегам паломники громко читали Лотосовую сутру, и боги и будды отзывались на моления верующих сердец сиянием луны в безоблачных небесах. У храмов, где богомольцы каялись в Шести грехах, к коим приводят шесть чувств, свойственных человеку, — зрение, слух, обоняние, вкус, осязание и помыслы, — все былые грехи отпускались быстрее, чем роса, не успевшая выпасть… Каждый уголок, каждая пядь земли рождали здесь душевный покой и надежду.