Повешенный
Шрифт:
Так что оказалось, у заговора были и вполне объективные причины, а не только желание дворян поправить свое материальное положение и получить доступ к «звездам»…
За нами пришли на четвертый день. Велели собрать личные вещи и повели куда-то длинными подземными переходами. Оказалось, нас перевели из крепости в Кронверк и даже поселили вдвоем в одну камеру. Место было жутковатое, хотя поняли мы это далеко не сразу. Сначала нам бросились в глаза грязь и сырость, дышать здесь было совершенно нечем — от испарений по стенам камеры сочилась
Единственная радость — вечером принесли кусок серого мыла на двоих, корыто и пару ведер теплой воды, чтобы мы могли помыться. Было не до стеснения, спасибо, как говорится, и на этом. После помывки нам стало немного легче… Кстати, я убедился в своих предположениях — тела и у Южинского, и у Стоцкого, действительно стройные и подтянутые, хоть обоих сейчас на подиум. Но вот в отличие от меня, настроение у Петра испортилось окончательно
— Паш, ты не понимаешь, к чему эта их «доброта»? Похоже, нас завтра все-таки казнят…
Я промолчал и не подал вида, но про себя испытал огромное облегчение. Ну, вот и хорошо! Давно пора. Сколько мне здесь еще мучиться?
— Ой, а у тебя «дар» мерцает! — Петр кивнул на мою грудь — Правда, совсем, совсем слабенько…
— Сам вижу — буркнул я, вытираясь льняным полотенцем — но дара я больше не чувствую.
— Что же у инквизиторов пошло не так?
Риторический вопрос. И не по адресу. Да и какая теперь в общем-то разница?
— Кстати, а какой родовой дар у Стоцких? — поинтересовался я, натягивая рубаху
— Скорость — мгновенно ответил Южинский — У твоего батюшки был даже девиз, дарованный императором. «Быстрота и натиск». Ах, какой рывок ты совершил к гальским флешам под Смоленском! Я и моргнуть не успел, а ты уже возле третьей батареи, рубишься с канонирами.
— И надолго я так мог… ускоряться? — прислушался к себе, но ничего в теле Стоцкого не отозвалось.
— Пару минут. Это родар…
— Прости что?!
Мне показалось, что я ослышался. Чем дальше, тем больше с эти их даром странностей.
— Родовой Дар. Родар, если сокращенно — Южинский ополоснулся чистой водой, и тоже начал одеваться — Его, кстати, можно развивать всю жизнь.
— А у тебя он какой? — мне просто стало любопытно, в чем особенность Пети и его рода. Красивый парень, но не сказать, чтобы качок. Явно не силач. Голос тоже вполне обычный.
Южинский покраснел, как девица.
— Я… хорошо чувствую животных. Мне послушны собаки, лошади, другие домашние животные. А из диких только небольшие — если они меньше лисы.
— А медведя позвать можешь?
— Что ты! — рассмеялся Петя — Управлять таким крупным и диким животным — это нужно быть главой рода! И много лет упражняться, развивая в себе дар. Ах, какая у нас псарня! — и вдруг осекшись, посмурнел — была…
— Почему была?!
— После моего ареста, отцу было велено немедленно отправиться в подмосковное имение. Вроде и нет официальной ссылки, но с императором не поспоришь.
И он был вынужден продать свору наших гончих. А ведь столько сил на них было положено…Воцарилось молчание. Петя тяжело вздохнув, сел на свою койку и уставился невидящим взглядом в темное окно, замазанное краской
В этот вечер мы больше практически не разговаривали. Петру, судя по тяжелым вздохам, доносящимся с его койки, было плохо, но он крепился, не желая показывать передо мной свою слабость. А я его больше и не дергал своими расспросами, понимая, что ему сейчас совершенно не до них. Так незаметно и уснул, мечтая снова увидеть во сне жену и дочерей. Но видно не судьба…
…Железный засов загромыхал, прерывая тревожный сон, и ранним воскресным утром нас с Южинским наконец-то повели на казнь.
Утро было на удивление солнечным, видимо Прохор маленько ошибся со своим прогнозом. Мы пришли на какой-то клочок земли внутри крепостной стены, заметенный снегом. Впрочем, сейчас снег здесь был грязным, потому что смешался комьями земли. Нас с Петром поставили спиной к стене, перед двумя свежевырытыми могилами. Так надо понимать, они нас здесь заодно и закопают, как безымянных зэков — без крестов и гробов, просто землицы поверх савана присыплют и к лету следа от наших могил не останется.
Напротив нас, в шагах тридцати выстроилась шеренга из восьми солдат под командованием молодого белобрысого офицера. Было что-то знакомое во всем этом показном антураже, что-то такое крутилось в моей памяти, я о подобном читал, но давно, еще в школе… Мою попытку вспомнить прервало появление Гирса. Сегодня он был в шубе и треуголке, с ним пришел какой-то высокий армейский чин — видимо, комендант крепости. Нам с Петром он едва заметно кивнул и тут же отвернулся. Еще двое офицеров в светло — синей форме встали чуть в стороне. Жандармы это что ли?
Гирс достав из папки лист плотной бумаги, откашлялся и начал зачитывать приговор, затянув уже знакомое мне: '…Бывшего капитана лейб-гвардии Павла Стоцкого…'. Все обвинения один в один повторяли прежние. Разница была только в последнем абзаце — казнь через повешение нам заменили расстрелом. Дочитав до конца, Гирс внимательно уставился на нас
— Павел Алексеевич, Петр Михайлович, не желаете ли подписать прошение государю о помиловании? Это ваш последний шанс…
Он попробовал надавить на нас голосом. От него прямо пришла какая-то тяжелая волна. И ее почувствовал не только я — все присутствующие непроизвольно покачнулись.
Мы с Петром переглянулись и дружно покачали головами. Вот уж точно не дождутся! Но настроение у меня перед смертью было хорошее, и я решил покуражиться напоследок.
— Ну что, Петр Михайлович? — я повернулся Южинскому — Может, подпишем?!
— Никогда! Это позор для офицера и предательство наших товарищей!
— Вот и я так думаю. Незачем нам с тобой позориться, лучше с честью умереть.
Гирс скривился и махнул рукой, чтобы солдаты начали связывать нам руки веревкой.
— Что, даже причаститься нам не предложите?! — не удержался я от ехидства