Повешенный
Шрифт:
— Отведите заключенных на нижний этаж, разместите в карантинных камерах и вкратце ознакомьте их с нашим распорядком. Более обстоятельный разговор у нас будет завтра, когда они придут в себя после дороги. Сейчас с ними говорить не имеет смысла. Врача осмотреть их, тоже уже нет на службе. Выполняйте!
Охранник, как подорванный, сорвался с места и помчался к двери, чтобы вызвать конвоиров. Было заметно, что начальство свое он побаивается. От властного майора веяло такой силой, что неодаренным вообще было тяжело рядом с ним находиться. Даже на меня, не смотря на всю мою усталость, он произвел очень сильное впечатление. Голос очень похож на бас Гирса —
Задерживаться в кабинете у нас причин не было, и мы сами постарались поскорее убраться оттуда. Лицом к стене, руки за спину, вперед ступай. Вот и все команды.
Обстановка в этой тюрьме не сильно отличалась от Петровской крепости. Такие же толстые кирпичные стены своды арок, такие же светильники в нишах длинного коридора, и похожая узкая лестница — только ведущая не вверх, а вниз. Одиночные казематы находились здесь в нижнем этаже. Который с полным основанием можно было считать подземным. В в нашем отсеке, забранном решеткой из толстых металлических прутьев, я насчитал пять камер.
Остановившись посередине коридора, тюремщик начал монотонным голосом зачитывать нам внутренние правила тюрьмы, где главным словом было «запрещено». Получать письма от родных запрещено, читать книги и газеты запрещено, ежедневные прогулки запрещены. Последнее было совсем тухло. Раз в две недели нас будут на час поодиночке выводить на прогулку во внутренний двор цитадели — но общаться с другими заключенными запрещено. Лежать днем на кровати тоже нельзя — ее конструкция предусматривала, что в дневное время лежанка должна пристегиваться к стене специальным приспособлением.
Естественного освещения в небольших камерах практически не было, если не считать узкую щель окна расположенного под самым потолком. Во всем остальном новая камера мало чем отличалась от той, где я недавно провел несколько дней — стол со стулом здесь так же были привинчены к полу. Воздух в камере был застоявшимся, здесь пахло сыростью и плесенью. От всего этого веяло полной безнадегой, и тут мне предстояло провести минимум несколько лет, а то и всю оставшуюся жизнь…
Уснул я моментально, не смотря на то, что мне удалось поспать в карете после обеда в трактире. А проснулся от грохота открываемого зарешеченного окна в двери, через которую арестантам здесь подавали еду.
— Заключенный, подъем! Будешь тянуться — останешься без завтрака.
Пришлось вскакивать с койки и идти к двери, чтобы забрать миску с привычной кашей и кружку с чаем. Если это теплое пойло вообще можно было назвать чаем. Да, и «идти» — это тоже громко сказано — от койки до двери всего три шага. С тоской вспомнил доброго Прохора — местных тюремщиков с ним не сравнить. Эти так бояться своего грозного начальника, что послаблений или человеческого участия от них ждать бессмысленно.
После завтрака вернул койку в надлежащее положение и уселся за стол, ожидая, когда за мной придут, чтобы отвести к начальнику тюрьмы. Заняться было совершенно нечем. Оставалось только бессмысленно рассматривать стены, предаваться воспоминаниям и размышлять о смерти.
Но как может самоубиться человек, не имея, ни ножа, ни веревки — расшибить голову о стену? Помнится одному из декабристов удалось это сделать. Можно еще вены себе вскрыть зубами — тоже способ. А вот повеситься еще раз — это вряд ли. Даже если порвать рубаху на лоскуты и сплести из них петлю, то привязывать ее здесь к чему? Окно под самым потолком и до него точно не дотянуться. Эту секретную тюрьму строили далеко не идиоты,
и они все здесь предусмотрели.Мои раздумья прерывает скрежет ключа в замке и грохот засова
— Заключенный, на выход! Руки за спину.
Выхожу в коридор, и сразу встречаюсь взглядом с Петей. Выглядит он неважнецки — взгляд потухший, круги под глазами, плечи безвольно опущены — как-то он быстро сдался, приняв суровую действительность. На такой исход заговорщики явно не рассчитывали, надеялись в худшем случае, геройски умереть. Но не всем из них так повезло.
Нас снова приводят к начальнику тюрьмы. Только сейчас замечаю, что в его кабинете стульев для посетителей не предусмотрено. У стены рядом с дверью скамья, привинченная к полу, но присесть на нее нам никто не предлагает. Так оба и стоим перед столом, как провинившиеся школьники.
Здороваться с нами никто не собирается, мы тоже молчим. Южинский до сих пор пребывает в прострации, а мне вообще пофигу. Меня сейчас больше занимает мысль, как завершить начатое в нынешних экстремальных условиях. Зря я все-таки потерял время в Петровской крепости, там это сделать было намного проще. Здесь же, подозреваю, за нами станут зорко присматривать, чтобы мы не учудили чего-нибудь.
— У вас есть какие-нибудь жалобы? — снисходит до нас майор. Он пьет чай из железной кружки.
— Нет — отвечаю я равнодушно. Петя безучастно молчит, уставившись в пол.
— Заключенный Южинский, я и к вам обращаюсь!
— Что…? — поднимает глаза Петя — А, нет. Все терпимо.
— Врач, каналья эдакая запил. Вас осмотрят завтра — тюремщик задумался, видимо прикидывая длину запоя медика — А может и послезавтра.
Майор постукивает пальцами по столешнице, переводит внимательный взгляд с одного на другого. Его явно раздражает наше безразличие, он видимо ждал от нас слезливых жалоб на плохие условия содержания. Но не дождался. И это его злит.
— Хочу сразу вас предупредить, что за вами будет вестись круглосуточное наблюдение. Если у вас в головах есть дурацкие мысли, что вам удастся покинуть крепость и избежать наказания, лучше сразу забыть об этом. Побегов из нашей тюрьмы не было, и не будет впредь. По крайней мере, пока я тут служу.
Я пожимаю плечами и продолжаю молчать. Куда бежать-то? Сейчас зима, а через месяц лед на озере вскроется, и побег вообще будет нереален. Майор продолжает что-то говорить, давя на нас морально и даром — я же отключаю свой слух и с тревогой поглядываю на Петю, думая о том, сколько он еще продержится, прежде, чем сорвется. Как бы парень умом не тронулся от переживаний. Ранимый он…
Наконец, до майора доходит, что его нотации никто не слушает, и он резко замолкает. В кабинете воцаряется тишина. Начальство держит показательную паузу, но я продолжаю переживать за Петю. А Южинский погружен в свои мысли и как будто вообще не с нами.
— Довожу также до вашего сведения, что в предписании особо отмечено, чтобы сотрудники тюрьмы всячески препятствовали вашему намерению довести себя до истощения и смерти посредством голодовки.
— Есть опыт насильственного кормления?
Мой вопрос не вызывает бури. Майор откидывается на стуле, допивает чай.
— Бульон через нос хотите спробовать?
— Не стыдно мучать арестантов? — вопросом на вопрос отвечаю я. И опять не удается спровоцировать конфликт
— Помилуй Бог, я? Мучать? Да сами себя в ад отправили, когда злоумышляли на убийство царской семьи! Или скажите, Рылеев не просил Каховского проникнуть во дворец и убить помазанника??