Чтение онлайн

– Моя дочь не будет жить на государственную помощь, – возмутился он. – Я тебе запрещаю.

– Ты не можешь. Я тебе не принадлежу. Здесь я была пленницей, а теперь освободилась. Вернула себе контроль над своей жизнью.

– Ты не представляешь, как это делать.

– У меня больше ума и способностей, чем тебе кажется. А ты прикладывал все усилия, чтобы я оставалась настолько эмоционально забитой и неуверенной в себе, что не понимала этого. И оставалась здесь.

– Я нужен вам с Диланом.

– Нет. Нам хватает друг друга и таких друзей, как Триша.

– Ты

– Адвокат по семейным вопросам считает это маловероятным. Конечно, я ее не нанимала – она с радостью будет представлять меня бесплатно. Но попробуй подай на опекунство. Когда я с ней разговаривала, она уже готовила первый пресс-релиз.

Что-то в лице сенатора изменилось, и на нем появилось выражение, похожее на тревогу. Ровена не знала, что он вообще способен на такие эмоции.

– Не только у тебя есть друзья, – сказала она.

– Мы обсудим это, когда я вернусь из Вашингтона.

– Нас с Диланом уже не будет. Я даже не уверена, что разрешу тебе снова с ним встречаться. Пока ты не изменишься хоть немного.

– Что? – возмущенно воскликнул сенатор. – Я его дед, ты не можешь мне запретить.

– Я его мать. Я могу его воспитывать, как считаю нужным. И я не думаю, что ты хорошо на него влияешь. Я хочу, чтобы он научился уважать женщин. А ты обращаешься со мной неуважительно прямо при нем.

– Ну ладно. – Сенатор скрестил руки на груди. – Ты выиграла. Чего ты хочешь?

– Ничего.

– У каждого есть цена. Больше денег на расходы? Собственный дом? Безлимитную кредитку? Говори, и хватит этой глупой игры.

– Не знаю, как еще это сказать, чтобы ты понял. Я ничего от тебя не хочу. Ничего. Я лучше буду жить в коробке и искать еду в мусоре, чем возьму от тебя хоть цент.

Отец потерял дар речи. Неужели наконец понял, что вариантов нет?

– Не нравится быть таким беспомощным? – сказала Ровена. – Я так жила больше трех лет.

– Это попытка отомстить? Хочешь увидеть мои страдания?

– Все страдания ты принес себе сам. Я сделала много ошибок, но за них я уже извинилась и исправилась. А вот ты никогда не извинялся и даже не чувствовал себя виноватым ни за что в жизни. И если ты не помиришься с людьми, которым причинил боль, то в конце концов станешь очень одиноким, жалким, сердитым стариком без друзей и без семьи. Хотя я должна тебя ненавидеть, но, по правде говоря, мне тебя жаль.

– Ты еще вернешься, – сказал сенатор, но лицо его было бледным, а словам не хватало уверенности.

– Можешь в это верить, если тебе так лучше. – Ровена поднялась на ноги. – Но не говори, что я тебя не предупреждала.

Ей вслед сенатор сказал:

– Ровена, подожди.

Она обернулась.

– Ты не понимаешь. Ты всегда была такой независимой, вся в мать.

– И ты никогда не стеснялся говорить мне, что это плохо.

– Я любил ее, но этого оказалось недостаточно. Она все равно ушла. А потом ты стала такой неуправляемой, что мне все время приходилось бояться звонка из больницы или из морга. А потом ты вернулась вместе с Диланом… Я просто не хотел

– Ты меня душишь.

– Я не знаю, что еще делать.

– Тогда позвони, когда это поймешь.

– Но если я пообещаю измениться…

– Мне нужно это сделать. Нужно побыть самостоятельной, хотя бы доказать себе, что я могу.

– Если тебе что-нибудь понадобится…

– Я не буду тебе звонить. Я разберусь сама.

Два дня спустя в Вашингтоне Колин работал с одним из юристов сенатора над языком договора, когда позвонила его сестра. И по ее тону он сразу понял, что что-то случилось. Голос у нее был хриплым от рыданий.

– У мамы был инсульт. Вчера. Она в коме, и врачи думают, что она не протянет больше пары дней.

Колин беззвучно выругался.

– Я прилечу, как только смогу.

Он объяснил ситуацию адвокату сенатора и по дороге в отель за вещами организовал частный рейс в Лондон. Полет был долгим и скучным; у него было много времени на размышления о Ровене и Дилане и о том, как ему тоскливо со времени расставания. У него было много женщин, но ни одна не была ему нужна до глубины души, как Ровена. По десять раз в день он брался за телефон, чтобы позвонить ей, иногда даже набирал номер, но не нажимал вызов. Она начинала новую жизнь, училась быть независимой и заботиться о себе. Колин не имел права ее беспокоить, пока не поймет, чего хочет сам.

К его прибытию в Лондон мать еще была жива. Войдя в комнату и увидев ее в больничной постели, такую старую и измученную, Колин попытался почувствовать хоть что-нибудь, чтобы осознать, что теряет мать. Но не смог. Было жаль, что она умирает. Было жаль Мэтти, которой больше не о ком будет заботиться. Он не чувствовал, что теряет кого-то важного. Однако он все равно остался в Лондоне, ради Мэтти.

На следующий день после похорон они с Мэтти прошлись под моросящим дождем в парке и нашли свободную, относительно сухую скамью под деревьями.

– Мне надо уехать, Мэтти.

– Почему? – спросила она, грустная, одинокая и старая. Это разбивало Колину сердце, но заставило его осознать, что он не хочет стать таким, как она.

– Мне нужно закончить работу в Вашингтоне.

– Разве никто не может поехать вместо тебя? Почему ты не можешь остаться со мной в Лондоне? О ком я теперь буду заботиться?

Ради этого не стоило оставаться. Мэтти нужна была собственная жизнь.

– Ты не думала, что если иногда будешь выходить из дома, то можешь кого-нибудь встретить?

Мэтти покачала головой и нервно засмеялась.

– Я для этого слишком старая.

– Не такая уж и старая. И я знаю, что это страшно. Но нужно открыться миру, Мэтти.

– Когда ты вернешься домой?

Для нее домом был Лондон. А Колин провел последние десять лет путешествуя с места на место. Дом был там, где он жил сейчас. Впервые в своей взрослой жизни он думал о том, чтобы пустить корни. И единственное подходящее место было там, где была Ровена.

– У меня поменялись планы, – сказал он. – Я собираюсь остаться в США.