Чтение онлайн

Ночь мы не спали. Выходили из времянки, слушали. Уже на рассвете, стомленный полудремой, я уловил знакомый рокот. Не поверил ушам, снова задремал. Васька шумно ввалился, и я поперхнулся от густого запаха бензина и пыли.

— Живой, мужик-то! — весело сообщил Васька, кидаясь на нары, отбирая у меня подушку. Засыпая, как бы между прочим шепнул: — Крыло чуть не отвалилось — за столб задел. Каша заварится!..

Днем закрепили, чем могли, крыло; для проверки надежности Сандро-Фанера отбил на аварийной плоскости флотскую чечетку. Васька запустил мотор, полетел. До горизонта летел, не

свалился… День мы его ждали, два. Пока ждали, слух дошел: в воскресенье свадьба. Не терял даром времени директор, да кто на его месте сидел бы и смотрел. И вот запиликала внизу гармонь, сновала туда-сюда голубая директорская «Волга» — вся в сирени.

Третий прошел день, на четвертый, трясясь от натуги, стреляя вонючим дымом, поднялся к времянке грузовик. Нагловатый шоферюга, по-военному козырнув для потехи, открыл задний борт, развязно сказал:

— Принимайте пайку, братцы-кролики!

— Чего, чего? — вскипел вдруг Сандро-Фанера. — Кто тебя прислал-то?

— Ничаво, — отозвался шоферюга. — Не бойтесь, сам бы не прикатил…

— Ну, ладно, ладно! — примирительно сказал Сандро-Фанера. Не в курсе, почему авиацию отменили?

— Этого, что ли… который в аварию попал?

— Ну, — опять начал заводиться Сандро-Фанера. — Васька Крапивин. Летчик первого класса!

— Знаем, отлетался, — коротко хихикнув, сказал шоферюга. — Говорят, баб катал на ероплане, ха-ха!

— Ну ты, — опасной походкой пошел на него Сандро-Фанера. — Закрой рот — кишки простудишь.

То ли ударить того хотел, то ли слово еще какое сказать, но раздумал, повернулся и быстро ушел к буровой установке.

А я вспомнил, как ввалился тогда на рассвете Васька во времянку, весело сказал: «Живой, мужик-то!» Начальству, видать, не доложил, смолчал.

А гармонь внизу все пиликала, и ученические звуки царапали слух, печалили. И тянулся длинный, нескладный день.

К вечеру, просидев неделю на разных трестовских совещаниях, приехал исхудавший Пантюхин, начальник отряда. Пошатываясь, забрался в свою, втрое поменьше нашей, времянку, послушал, как идут дела, что творится в селе, что с Васькой.

— С одной стороны — плохо, — сказал он после некоторого раздумья. — С другой стороны — хорошо…

Слабо шепнув, что будить его лишь в случае пожара, лег спать, мы знали: на сутки, не меньше. Значит, скоро сниматься, а куда — не все ли равно? Здесь мы разведали, оконтурили нефтяной горизонт — глубокий, но богатый.

День догорал, начинались долгие сумерки. Пахло сиренью, остывающими травами, землей.

Я надел чистую рубаху, сморщенные — месяц лежали в рюкзаке — ботинки, вышел из времянки, чтобы спуститься вниз, к избе-читальне. Заметил у плетня, за «газиком», две тени. Узнал, бросился к ним — стояли, томились Настя с младшим братом Шуркой.

— Здравствуй! — прошептала Настя. — Мы тебя караулим… Вы тут все знаете, да?.. Так ему и сообщи: они надумали на воскресенье, а завтра я его жду… Он знает… — не поймешь, то ли всхлипнула, то ли засмеялась в кулачок. — А сейчас помоги Шурке вещи отнести. Побежала я.

Быстро прильнула ко мне, обожгла сухими губами щеку, оттолкнулась и побежала, чиркая ногами по траве.

Я очнулся, спросил: «Куда?» Не дожидаясь ответа, поднял большой узел, понес.

— Не туда, — догнав меня, толкнул Шурка. — В Раменский лес, через гору. Там посадочная площадка люкс!..

— Не жалко сестру-то? — спросил

я.

— Не-е.. Я сам полярным летчиком буду, — сказал Шурка. — Когда Наська ревет по нему — во жалко!..

Отнесли узлы, замаскировали. Вернувшись во времянку, я растолкал Кольку Шустова — радиста по совместительству, — сказал:

— Открывай вахту!

Набросал на листке:

«В Управление вспомогательной гражданской авиации при «Главтрестбурразведнефть» — для летчика первого класса Крапивина Василия. Она любит и ждет завтра к двенадцати ноль-ноль. Свадьба с немилым в воскресенье».

Дважды передали текст дежурному радиотелеграфисту и не закрывали вахту, сидели, слушали, как посвистывает, улюлюкает ночной эфир. В девять утра получили ответ:

«Ваше радиосообщение, входящий номер такой-то, от… мая, передано по назначению. Ответственный по поддержанию связи с действующими отрядами сейсморазведки при… Супов».

Следом, спустя минут пять, поступила вторая радиограмма:

«Начальнику 12-го специализированного отряда сейсморазведки тов. Пантюхину. Поздравляю с присуждением переходящего Красного знамени министерства за досрочную разведку важного месторождения… За неслужебное использование средств радиосвязи объявляю выговор. Управляющий трестом».

— Первое — знамя, — сказал Колька Шустов. — Выговор он что — не первый, не последний.

Выйдя наружу, я прислонился к горячей стене времянки — не разлепить было распухших, тяжелых век. Остро пахло сиренью. Стояла кругом тишина, истома. Я даже испугался, подумав, что все разбежались. Увидел потом: сидят, молчат — кто у плетня, кто на ящике из-под взрывчатки.

Подошел Пантюхин, отоспавшийся, бодрый, взял у меня листки с записями радиограмм. Сказал весело:

— Неплохо, — помедлив, добавил: — Но и хорошего мало.

Он осекся, оглядел ребят, удивленно, слабо коснулся вспотевшего вдруг лба. Сунулся во времянку: рабочие спецовки были аккуратно сложены в углу. Пантюхин еще раз внимательно посмотрел на каждого, — все одеты в чистые рубахи, — присвистнул, ушел к себе и заперся.

День был ясный, с прозрачными легкими дымками на спадах холмов. Из села, из яблоневых садов цедилась к реке настоявшаяся за ночь сырость. Там, в селе, тоже было тихо.

Был час, когда случается редкое, особенное: собрались, сидят вместе, но думает каждый в одиночку, и все ждут одного. И всему, что есть вокруг, ждется…

Я умылся, надел свежую рубаху. Медленно пошел в гору. Время было — одиннадцать с половиной.

Вот и вершина. Земля раздалась вширь, размылись и мягко дрожали в мареве линии холмов. Я уловил ровный печальный звон высокого ветра. Стало чисто, светло — словно причастился к высоте, к небу. Все суетное, мелкое просеялось, упало в песок.

Теперь, спустя много лет, услышав мягкий стук аэроплана, я останавливаюсь. Будто снова вижу: в сизой майской дали над радужно засиявшими холмами возникает самолетик. Игрушечный, легкий, со старческой одышкой и — надо же! — такой преданно-надежный.

Я провожаю взглядом самолетик, как залетевшую в небо лошадь, — редкая встреча! — пока он не исчезнет, не смолкнет совсем. Хорошо становится вдруг, как тогда, до слез хорошо.